13 августа Понедельник

110 лет назад родилась Тамара Макарова, советская актриса, педагог, Народная артистка СССР

14 августа Вторник

150 лет назад родился Джон Голсуорси, английский прозаик, драматург и поэт, Нобелевский лауреат

15 августа Среда

230 лет назад родился Александр Алябьев (ум. 1851), композитор (романс «Соловей»)

16 августа Четверг

115 лет назад родился Юрий Рерих, русский ученый-востоковед, лингвист, путешественник

17 августа Пятница

75 лет назад родился Муслим Магомаев (ум. 2008), оперный и эстрадный певец, Народный артист СССР

18 августа Суббота

235 лет назад в Санкт-Петербурге торжественно открыт памятник Петру I («Медный всадник»)

19 августа Воскресенье

80 лет назад родился Александр Вампилов (ум. 1972), советский драматург, прозаик, публицист

Сегодня 13 августа 2018 года: 110 лет назад родилась Тамара Макарова, советская актриса, педагог, Народная артистка СССР

Литературный маяк

Очевидные истины  (некоторые мысли о детской литературе)

Несколько не новых, но, как мне кажется, не потерявших актуальность мыслей о детской литературе…

От того, что истины всем известны, они не теряют своей истинности. И банальная фраза «всё начинается с детства» - всё же истинная истина. Что будет заложено в человека в детстве, чем напитается душа его – таким он и вырастет, таким и по жизни пойдёт. «Закладывает» же и «питает», во многом, именно литература.

Разумеется, любовь к книге, к чтению закладывается в детстве. Не читающего с детства подростка или взрослого, приучить к серьёзному чтению (а не потреблению информации или удовольствий в виде печатной продукции) практически невозможно. Не читающий человек (и, шире, - народ) – обречен на отупение и деградацию…

Всё это, повторюсь, истины безусловные. Так почему же многое в нашей жизни, литературе делается вопреки этим истинам?

Очевидно, что детская литература (как и вообще литература) - в загоне.

Издательства – частные коммерческие предприятия. И, в силу этого, должны приносить частную коммерческую выгоду. Что в книгоиздании приносит скорейшую выгоду? Опять очевидная истина – лёгкое чтиво (фэнтези, детектив, любовный роман). Всё это со взрослого книгоиздания проецируется и на детское. Те же «ужастики», детективы, «повести для девочек» и т. д.

Что ещё приносит выгоду издательствам? Проверенная классика (как взрослая, так и детская). Но, наверное, это для издательства не самый выигрышный вариант. Здесь и «авторские права», принадлежащие родственникам советских писателей, да и читатель всё же ждёт и новую литературу, с реалиями нашего дня…

Вот казалась бы та дверь в мир книгоиздания для современного серьёзного автора – потребность читателей в современной литературе… Но слишком уж мала эта «дверь»… Пока писатель её найдёт, да в неё войдёт… Издательство уже потоком гонит «ужастики», и детективы.

И что в этой ситуации делать современному серьёзному автору (хоть «взрослому», хоть «детскому»)? Вливаться в поток детективщины? Отталкивая конкурентов пролезать в махонькие «двери»? Игнорируя «двери», головой пробивать стены издательств?..

Ну, так и происходит. Единицы, не свернув себе шею, пробиваются к читателю книгами.

А ведь писатель ещё и человек, у него даже, порой, семья есть, которая хочет есть, которой некогда ждать – пробьётся ли папа (или мама) со своими писаниями в издательский бизнес…

Вот и видим, что нет у нас новых Гайдаров и Носовых… Хотя на самом деле они есть, но или не издаются, или тиражи их книг многократно уступают тиражам коммерческого чтива.

И это всё очевидные истины, все это понимают. Понимают и то, что это неправильно, плохо.

Что нужно для того, чтобы поправить ситуацию? Опять же очевидные истины: конечно, государственная программа поддержки писателей и издателей. Для писателей, собственно, прежде всего, нужен закон о творческих союзах. Закон, гарантирующий профессиональный статус писателя, гарантирующий публикации, достойные гонорары, пенсию и т. д.

Для издателей, наверное, нужны какие-то гарантии того, что, публикуя некоммерческую литературу, они не понесут убытков.

Но если раскупается именно чтиво?.. И кто определит – вот это «настоящая» литература, а это коммерческая?..

Не вывод, но опять же истина – писатели, как бы ни было трудно, должны писать хорошие книжки (особенно для детей). Издатели должны издавать эти хорошие книжки. Потому что читатели, особенно дети, ждут именно такие хорошие, добрые, интересные, красивые книжки. Их (книжек) должно быть много (как в нашем советском детстве), они должны быть доступны (как, опять же, в нашем детстве). И тогда, самая серьезная, настоящая литература станет выгодной и издателям, и писателям, а, пройдёт время, самое лучшее из этой настоящей литературы станет и классикой.

Государство (то есть все мы), должно быть заинтересовано в воспитании хороших людей, а значит и в издании хороших книг. А значит нужно максимально приблизить хорошего писателя к хорошему издателю. Сделать их совместный труд взаимовыгодным на радость читателю. Если тут нужна государственная поддержка – оказать её (может быть и нужно дать какие-то льготы детским издательствам, а писателям, повторюсь, нужен закон о творческих союзах).

Всё это очевидные, прописные истины. Давайте же все – писатели, издатели, государственные деятели постараемся сделать так, чтобы эти истины стали нормой жизни, а не мечтой.

Горькая книга («Дети Хиросимы»)

Горькая книга («Дети Хиросимы»)

Эту книгу подарила мне её переводчица Мария Кириченко. Оригинальный язык книги – японский. Автор – Осада Арата (отныне это имя для меня в ряду самых уважаемых мною японцев: Рюноскэ Акутагава, Дзигоро Кано, Акира Куросава…).

Называется книга: «Дети Хиросимы (воззвание мальчиков и девочек Хиросимы)». Это рассказы японских школьников (из 104 рассказов для русского издания было отобрано 44) и студентов, переживших атомную бомбардировку Хиросимы американскими военными 6 августа 1945 года. Собрал рассказы, прокомментировал их и издал профессор Осада Арата – философ и педагог, основоположник «мирной педагогики». Впервые книга увидела свет в 1951 году, с тех пор многократно переиздавалась и была переведена на многие языки мира. Переведена на русский  язык и издана в России в 2009 году (ООО «Печатные традиции»).

В предисловии к русскому изданию А. А. Кириченко, старший научный сотрудник Института востоковедения РАН, пишет: «Профессор Осада Арата, лично на себе ощутивший «атомный подарок» Трумэна и чудом выживший после радиоактивного облучения, как истинный гуманист, не мог обойти своим вниманием эту трагедию всего человечества. Он целеустремленно и настойчиво, соблюдая присущие японцам такт и деликатность, собрал бесценные для людей воспоминания маленьких детей Хиросимы, которые стали прямыми жертвами американской атомной бомбардировки, были ранены, страдали от радиоактивного облучения, на их руках умирали близкие и друзья… Пережившие атомную бомбардировку японские дети стали самыми убежденными противниками войны …, а профессор Осада – фактическим руководителем движения против атомной и водородной бомб, которое поддержало все сознательное человечество…»

Достойным продолжателем дела отца стал Осада Горо, почетный профессор Йокогамского муниципального университета. Именно он дал разрешение на издание книги отца в России и написал к ней послесловие.

Атомные бомбардировки Хиросимы (6 августа 1945 г.) и Нагасаки (9 августа 1945 г.) – одна из страшнейших, трагичнейших страниц в истории человечества. Свидетельства об этой трагедии детей – самых чистых и честных людей – документ огромной силы, предупреждение…

Но уже после трагедий блокадного Ленинграда, сожженных Хиросимы и Нагасаки напалмом сжигались вьетнамские деревни, гибли мирные люди в десятках «локальных конфликтов» по всему миру, рушились от разрывов натовских «подарков» древнейшие монастыри Сербии. Сегодня  в огне и крови родная нам, русским, Украина. И как всегда страдают и погибают дети. Ни в чем не виноватые наши дети.

Вот лишь два детских голоса из Хиросимы…

Вакаса Икуко, ученица пятого класса начальной школы: «Я ужасно ненавижу заниматься размышлениями о войне и воспоминаниями о том дне, когда упала атомная бомба… Как раз, когда я посмотрела на небо, неожиданно вспыхнул белый свет, и деревья, зеленеющие вокруг, увиделись мне вдруг засохшими. Я заорала:

- Папочка!..

Пылал огонь. Повсюду стоял запах гари. Меня посетило зловещее и тоскливое чувство, что все люди в мире умерли… С тех пор я возненавидела выходить из дома на улицу…

Полгода назад одна девочка, которой вот-вот должно было исполнится десять лет, заболела лучевой болезнью: у нее вылезли все волосы на голове, голова стала совершенно лысой, и, хотя врач изо всех сил старался оказать ей помощь, ее стало рвать кровью, и примерно через двадцать дней она все-таки умерла. Прошло уже шесть лет, как окончилась война, но, как только подумаешь, что до сих пор такие вот смерти напоминают о том дне, мороз пробегает по коже».

Сэкимото Юкио, ученик пятого класса начальной школы: «Что-то сверкнуло, как раз когда я играл на улице. Ворота и наш дом в одно мгновение сгорели дотла… Все люди, встречавшиеся нам по дороге к мосту, были обожжены, и вид у них был умирающий. Мне было горько…»

Также горько сегодня многим детям  в мире взрослых людей…

"Литературный маяк" - июль 2018

https://vk.com/doc320010262_471305701?hash=c9a1f058c90e52d734&dl=9e67e9edea90d62b42

Июльский номер «Литературного маяка» открывает рассказ Дмитрия Ермакова «Утро Пасхи», посвященный памяти семьи последнего русского Царя.

Продолжают номер стихи Татьяны Кудряшовой из Сокола, недавно ставшей призёром областного конкурса «Заветное слово» и вологжанина Евгения Некрасова, уже хорошо известного читателям «ЛМ»

Известный вологодский прозаик Сергей Багров вспоминает о писателе Александре Чурбанове, когда яркой звездочкой мелькнувшем на литературном небосклоне Вологодчины. Ламова посвящены памяти Ивана Полуянова и размышлениям о русской природе и истории.

Родина (документальный рассказ)

Родина

В селе Куркино я бывал много раз. Много раз обходил вокруг большого усадебного дома и заходил внутрь… Поэтому сейчас, снова оказавшись в этом селе по газетной работе и своему хотению, поняв, что приехал рано и решив прогуляться, не стал задерживаться у дома, а сразу пошёл через парк, к прудам и речке.

На скамейке над прудом, рядом с родником, даже сейчас, в ранний воскресный час, сидела тёплая компания местных мужиков. Пруды с зелёной цветущей водой, берега обложены крупными булыжниками. Наверное, скоро здесь будет красиво и чисто…

По недавно сделанным мосткам и тропе я прохожу мимо верхнего и нижнего прудов на плотину через речку Спасовку.

«Спасовка» она только на картах, все называют речку «Дери-нога», видимо, от финно-угорского названия («Дернога» или что-то подобное), приспособленного к славянскому звучанию. В этом народном названии – отголоски давних времён, когда жила здесь легендарная и летописная весь, а рядом с весью селились славяне, русские, выходцы из Новгородских и Ростовских земель…

Шум воды на стоке плотины завораживает и успокаивает… Утка и её уже подросшие утята, как поплавки, покачиваются, не уплывают…

Перед плотиной река разлилась в озерцо, за плотиной – это ручей высоких берегах. И если выключить из зрения приметы нынешнего времени, то можно представить какой была речка и её берега в те древние времена…

Я перешёл на другой берег. Здесь сараи и погреба с двускатными крышами. За сараями луг и лес… Говорят, что именно тут и был «оленник». Будто бы в этом лесу владельцы усадьбы, дворяне Резановы, заводили оленей…

Тихо, и уже жарко, и большой шмель перелает с цветущего лопуха на иван-чай, коричневая бабочка недвижно сидит на ромашке…

Жаль, что я не знаю названия всех трав и цветов. Ведь в каждой травине, в каждом названии – мой язык, моя родина. «Лопух», «ромашка» - кто так назвал их и почему?..

Я возвращаюсь через реку и мимо прудов в парк… Старые деревья, запах земли, солнечно-зелёные пятна на траве… В этом парке всегда хорошо…

Пожилой мужчина с ведром в руке нагоняет меня со стороны прудов и родника. Я поздоровался и спросил:

- За водой ходили?

- Нет, в сарайку, скотину кормить…

- А какая скотина?

- Да куры, - усмехнулся.

Разговорились, познакомились.

Николай Николаевич Павлов местный житель, родился в деревне Слобода, которая была в трёх километрах от села. Её давно уже нет.

- Всё мелиораторы запахали. Оставались ещё вековые берёзы, сами погибли потом, - вспоминает он.

Николай Николаевич с 1941 года рождения. Его отец воевал, пропал в 1942 году без вести на Ленинградском фронте. Первые четыре класса учился Коля Павлов в школе в деревне Анчутино, с 5-го класса – здесь, в Куркино. Работать начал в 1957 году, после окончания семилетки. Работал до армии в совхозе «Остахово» …

… Мы стоим рядом «музыкантским павильоном». Здесь жили барские музыканты. Это даже сейчас, без всяких балконов и веранд, которые были раньше (на фотографиях видно)– красивое здание, хоть уже и пустое, запущенное. Оно красиво своей соразмерностью и простотой. И особенно хорошо смотрится на фоне старых деревьев, и стоящего рядом главного усадебного дома. Хороший архитектор был у Резановых…

- А там вон стоял ещё флигель – двухэтажный, деревянный, - кивает Павлов на пустое место. - Недавно и сгорел-то…

Да, флигель сгорел несколько лет назад. Так, уже на наших глазах, распадается, исчезает чудом сохранившийся усадебный ансамбль…

- А после армии, где работали? - возвращаю я разговор к его биографии.

- После армии, в шестьдесят третьем году, я сюда и пришёл работать, в Куркино. Тогда предприятие называлось «Вологодская государственная селекционная станция». Тут было два даже директора: директор по науке и второй – по производству. По науке директор был – Федотов Фёдор Яковлевич, по производству – не помню… Потом был директор Сахаров… Парк-то недавно привели в порядок, а то было тут запущено, задичало по неуходу. А раньше-то, когда предприятие работало, за парком следили, наводили порядок… И дом и парк содержали – всё было совхозное. В парке выкашивали траву и всю вывозили на силос. В парке проводились праздники: на окончание посевной, например. Там сцена была, танцплощадка… Пруды тоже в семидесятых годах ещё чистили, содержали в порядке… Все мы очень жалеем, что такое крепкое хозяйство нарушили. И никто не виноват как будто.

Николай Николаевич работал здесь 40 лет, механизатор 1-го класса. Как же не жалеть-то ему и таким же, как он, труженикам, что уникальное хозяйство уничтожено, обанкрочено…

- Хозяйство было племенное, нетелей и быков по всей стране от нас увозили. И элитным семеноводством занимались… А потом всё на спад пошло. Мы-то ещё дольше всех держались, когда в девяностые вокруг уже всё рушилось…

- А церковь старую помните?

- Церковь помню, конечно. Я в школу ходил (старая деревянная школа была на месте нынешнего стадиона) – мы ещё туда бегали, баловались. Дак помню, что там вверху даже роспись стен сохранилась. Там ещё раньше была тракторная ремонтная мастерская. Потом удобрения хранили. А когда новую школу построили году в семидесятом, церковь через несколько лет и снесли, она совсем рядом со школой была – вот и решили снести. Коммунисты сказали – это не дело, тогда ведь была борьба с религией. А зачем это было красоту такую губить… В куполе внутри вся роспись оставалась до самого разрушения – как вчера нарисовано. - Николай Николаевич вздохнул, помолчал…

- Церковь сломать не могли, пока не пригнали два танка. Тросами в руку толщиной разрывали стены… Кирпичом потом некоторые ямы в погребах обкладывали, битым – дорогу подсыпали…

- Что новую церковь построили – хорошо?

- Безусловно! Я всецело за! Но мы с детства к церкви были не приучены. Ну, креститься умеем. А молитв не знаем… Да на тракторе не до молитв и постов… Да и не знали ничего… Но, пусть я человек неверующий, но как колокол зазвенит, в душе-то отзывается. Если бы не была церковь нарушена, если бы не запрещалось – и мы бы, конечно, были другие… Народ бы другим был. Ведь, вспомните, в девяностых народ как бесноватый стал!.. - снова помолчал. Мы шли по дорожке от парка к пятиэтажным домам, и все прохожие здоровались с нами…

- Раньше такого не было, хоть и не верили, - продолжил бывший механизатор Павлов. - Помогали друг другу, доброжелательнее были. Потом озлобились из-за денег, а ведь это как плохо… Раньше жили не богато, но хлеб и всё необходимое своё было, никто и не рвался до колбасы, покупали только одежду да чай с сахаром… Масло даже своё было. А сейчас и масла нет… Я на рынке иду: вижу там подсолнечное масло, конопляное, льняное… Меня заинтересовало, я спрашиваю: это у вас масло льняное? Она говорит – да. Я говорю – нет, я знаю какое льняное масло бывает, у вас не льняное. Так она сразу мне: иди, иди отсюда… Раньше-то везде у нас лён выращивали. Тут рядом колхоз был «Север» (это Рождество, Несвойское, Андроново), у меня там мама работала. Колхоз миллионер! Это на льне они миллионерами стали. Мама на трудодни льняного масла по эмалированному ведру получала…

Память вернула его в совсем давние годы…

- Вот, скажем, собрали урожай: на госпоставку семена, на посев, в страхфонд, а с остатком чего будем делать?. Всё правлением колхоза решалось. А правление было из рабочих. Вот решат – давайте масло сделаем, а потом на трудодни выдавали. Ни споров, ни ругани не было – сколько заработал, столько и получил. Денег не было, но были свои огороды… Комиссия сельсоветкая ходила, контролировала: вот маму спросили – по какое место у тебя огород? Вот по это, вот тут я кошу еще. Так у тебя тут побольше маленько двадцати пяти соток. Ну, побольше так я не буду тут… А ей: да ладно мы тебе запишем двадцать пять, вот и всё. А ведь ещё налоги были. Помню, когда я маленький был – скотины-то много держали, так надо было семьдесят килограммов мясопоставки свести живого веса, каждый год, осенью обычно. А если не хочешь мясо сдавать – плати деньгами. А если больше семидесяти принесёшь, девяносто, например, тебе уже в следующем году меньше надо будет платить. Всему учет был…

Мы неторопливо подошли к подъезду панельной пятиэтажки.

- Живу здесь с женой Натальей Михайловной, дочь в Вологде. Пятиэтажки эти построили в конце шестидесятых, а до них на этом месте был сад селекционной станции. Вон яблоня, ещё от сада осталась. Пробовал яблоки – кислые, выродилась…

Тут ударил на колокольне колокол… И мы, пожав руки, расстались. Я один пошёл к церкви…

Когда я вошёл, батюшка объяснял немногим прихожанам значение евангельского рассказа об исцелении Иисусом бесноватого…

… Потом я ехал домой по дороге на протяжении трёх километров обсаженной с обеих сторон яблонями… Потом автобус выехал на широкую трассу, и за окном поплыли поля, дома, деревья, травяные луга, речки… Родина…

Святые люди ( К столетию убийства Царской семьи в ночь с 16 на 17 июля 1918 года)

Святые люди
( К столетию убийства Царской семьи в ночь с 16 на 17 июля 1918 года)

1.
… Юровский поднялся на второй этаж дома, мимо часового-венгра (из бывших военнопленных) прошёл в комнату, где спал лейб-медик Евгений Боткин.
Евгений Сергеевич спал чутко, сам проснулся, услышав шаги:
- Что? - спросил, увидев в дверном проёме фигуру коменданта.
- Поднимайте всех, необходимо перейти в нижний этаж. В городе неспокойно.
Боткин разбудил спавших в соседнем помещении Труппа и Харитонова. Затем, Николая Александровича…
В это время внизу Юровский давал последние указания… Через полчаса он снова поднялся наверх.
- Все готовы?
- Да, - ответил Николай. Все уже собрались в одной комнате. Александра Фёдоровна, Ольга и Анна Демидова держали в руках диванные подушки, Татьяна, Мария и Анастасия взяли собачек. Остальные вещи оставили на своих местах.
Юровский поморщился, увидев собачонок, но ничего не сказал на их счёт, махнул рукой:
- Следуйте за мной, - и, выйдя из комнаты, пошёл вниз по лестнице.
Николай взял на руки четырнадцатилетнего сына (у Алексея обострилась болезнь, и он не мог сам идти), пошёл вслед за комендантом здания, за ним жена, четыре дочери, комнатная девушка Анна Степановна Демидова, повар Иван Михайлович Харитонов, камердинер Алексей Егорович Трупп, врач Евгений Сергеевич Боткин. Замыкал шествие часовой-венгр с винтовкой на плече.
Внизу, где-то за чередой комнат и приоткрытых дверей горел электрический свет и все шли на него. В окнах – черно. Слышен, и всё ближе, звук работающего автомобильного мотора.
Николай прислушивается – не слышны ли выстрелы, если их переводят в подвальное помещение, возможно, в городе идёт бой. Но выстрелов не слыхать.
Прошли череду коридоров и дверей. Вошли в небольшую, совершенно без мебели комнату с одним небольшим подпотолочным оконцем, через которое ещё сильнее стал слышен звук работающего мотора. В комнате горела голая, без абажура, электрическая лампа, заливавшая всё мёртвенным светом.
- Встаньте здесь, - указал Юровский стену напротив окошка.
- Что же, и стульев нет? - спросила Императрица.
- Принеси стулья, - велел Юровский, и часовой вышел в соседнюю комнату, принёс, захватив одной рукой за спинки два стула, второй рукой придерживал съезжавшую с плеча винтовку.
Николай усадил на стул сына, на второй села Александра Фёдоровна. Остальные встали рядом с ними – будто для фотографирования…
Юровский оглянулся на дверь соседней комнаты, которая уже приоткрылась, и видны были люди… Достал из кармана тужурки листок, развернул. Николай шагнул к нему, будто что-то понял, Юровский остановил его движением ладони и быстро, картавя и запинаясь, произнёс: «Ваши сторонники и родственники пытались вас спасти, но это им не удалось. По постановлению Уральского Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов вы будете расстреляны». В это же мгновение дверь из смежной комнаты распахнулась, и вошли несколько человек с револьверами в руках. Николай ещё шагнул к Юровскому: «Что, что?..» Обернулся к родным… Загремели выстрелы. Комната наполнилась пороховым дымом. Слышались крики и стоны. Кто-то вырвал из рук оторопевшего часового винтовку и добивал штыком. Двух собачонок, поднявших визг, пристрелили…
Потом трупы убитых людей увезли в кузове машины за город, сжигали, поливали серной кислотой, зарывали в каком-то болоте…

Впоследствии трое из расстрельщиков – Юровский, Медведев и Ермаков – оспаривали право называться цареубийцами, утверждая, что именно они стреляли в Николая… Выступали на радио, встречались с молодёжью, их именами назывались улицы и станции метро…
Признаюсь, мне неприятно, что один из убийц – мой однофамилец.

2.
Во времена моей учёбы в школе на уроках истории не рассказывали о судьбе Царской семьи. Что-то мы узнавали из книг, фильмов…
Я не помню – откуда, но знал, что Царя и его сына убили (про остальных тогда не знал). Мне было понятно, что Царь – плохой, угнетал бедных людей и т. д. (Даже поэт Николай Рубцов обмолвился: «… не жаль мне растоптанной царской короны». Ах, если бы только короны!) А вот мальчика-то за что убили? Мальчик-то разве виноват?.. Не находил я ответа…
Постепенно мы, наше поколение, узнавали всё больше о тех событиях. Хотя и по сей день в точности неизвестно, как всё происходило (участники расстрела, те, что делились воспоминаниями, в основном-то, думается, не врали – но они и сами не всё знали, не всё помнили, что-то и привирали, наверное).
Факт, что семья Николая II и четверо слуг были убиты. Спустя десятилетия – семья и Евгений Боткин причислены к лику святых Русской православной церкви…
Но ведь в те годы пострадали тысячи, тысячи тысяч людей, волны террора «красного» и «белого» катились по России и поглощали бессчетные жертвы… «И в чём же святость Романовых?» - спрашивает кто-то. «Да не из-за Николая ли всё и началось?» - добавляют другие, при этом называя его и «кровавым» и «безвольным»… А я скажу о нём, что, во-первых: он был очень красивый человек. Посмотрите на фотографии, на кадры кинохроники… Красивый и благородный. Во-вторых: он был внук и сын Царей, и сам – Царь, Император. В этом было его предназначение. Воистину – «хозяин Земли Русской». Но при этом и просто человек, и просто семьянин. Да, возможно, совершал ошибки во время правления, да, ошибки людей такого уровня власти дорого стоят… Да, была «хотынка», да, было поражение в русско-японской войне, да, было «кровавое воскресенье», да, была революция 1905 – 1906 годов с военно-полевыми судами, да, всё же были потом уступки в виде конституции и Государственной Думы…
Не буду перечислять все его «ошибки», как не буду и приводить опровержения этих ошибок. Всё это можно прочитать во многочисленной исторической и публицистической литературе… Напомню только о росте промышленного производства в России, о росте народонаселения, о том что именно наш Царь первым в мировой истории выступил за всеобщее разоружение, он же достаточно успешно возглавлял армию в Первую мировую, и, скорее всего, привёл бы её к победе…
В, так сказать, «человеческом плане» был он человек, безусловно, добрый, честный, требовательный к себе и снисходительный к другим, детей воспитывал так, как и требовалось. Сына, хоть и тяжело больного, готовил к бремени государственной власти, брал с собой в ставку и на фронт…
Главный же упрёк Николаю – отрёкся от престола за себя и за сына. Хотя многие говорят, что не отрекался. Что текст отречения – фальшивка, а если не фальшивка, то, всё равно, мол, не имел юридической силы…
Я думаю, что отречение было, и оно, всё-таки, возымело юридическую и политическую силу… Но это было отречение в силу тяжелейшего стечения обстоятельств, когда, (наверное, ошибочно), Николай убедился (дал убедить себя) в том, что отречение его станет благом для России и её народа. Но отрёкся он, всё-таки, в пользу своего брата Михаила (а уже тот оставил вопрос вступления и или не вступления на Царство на усмотрение учредительного собрания). И, да, наверное, написал это отречение по человеческое слабости… Но он был помазан на Царство, над ним было совершено таинство венчания… А вот это уже никакими нашими, человеческими, документами не отменяется. И по закону Небесному – Николай Александрович Романов – был и остаётся Русским Царём…
Все его земные грехи, «ошибки», искуплены подвигом сознательного мученичества. Ведь не торговался он за свою жизнь и за жизнь своей семьи (хотя, по-человечески, наверное, рассчитывал на сострадание к жене и детям) ни с временным правительством, ни с большевиками. Сознательно пошёл на жертву и мужественно, с достоинством прошёл этот путь до конца…
И стал страстотерпцем и мучеником. Святым. Молитвенником за Русь.

Жена его – Александра Фёдоровна, немецкая принцесса – это, пожалуй, и самый главный её «грех» в глазах критиков Царской семьи. Но это ведь и её подвиг: приняв православие уже взрослой, перед венчанием с Николаем, она стала воистину православной Царицей, она воспитала в православии и любви к России своих детей, она была рядом с мужем и русским народом во все самые трудные времена, она до конца прошла путь мученичества…

Что уж говорить об их детях: о четырёх чистых Царевнах, до самоотречения любивших своих родителей и брата, своих слуг. Во время войны исполнявших вместе с матерью служение сестёр милосердия в солдатском госпитале…

Алексей, Царевич – мученик и при жизни, мученик и в кончине своей… Светлый, как лучик, мальчик, сказавший в наивном детстве: «Когда я буду Царём, я сделаю так, чтобы не было бедных и несчастных», по-детски непосредственно, любивший солдат и ежедневно снимавший пробу с солдатского котла. Когда они уже были под арестом и солдаты, опьянённые «свободой» вздумали посмеяться над «бывшими», четырнадцатилетний Алексей сказал: «Как же вы теперь без Царя-то будете…», и словами этими, болью заложенной в них, как вспоминают, ввёл распоясавшихся солдат в смущение… А когда уже догадывались о предстоящей участи сказал: «Если будут убивать, то хотя бы не мучили». Да ведь само понимание, что будут убивать – уже мучение! Мучением были все последние месяцы их жизни, мучительной была и смерть. Царевич в той страшной комнате умер не сразу…
У Церкви свои каноны, по которым людей прославляют как Святых…
Но и просто, по-человечески: они мученики, они страстотерпцы. Они святы.

3.
Вместе с Царской семьёй мученическую смерть приняли и четверо слуг, до конца оставшиеся верными своему долгу. Это Анна Степановна Демидова (14 января 1878, Череповец – 17 июля 1918, Екатеринбург) – комнатная девушка императрицы Александры Фёдоровны. Она была ученицей школы при знаменитом Леушинском (ныне затопленном водами Рыбинского водохранилища) монастыре. Императрица заинтересовалась её рукодельем на выставке в Ярославле, и таким образом Анна попала на службу при Царской семье в 1901 году. Первые выстрелы в подвале дома Ипатьева не смогли убить её. Один из убийц, А. Кабанов, вспоминал: «Фрельна лежала на полу ещё живая. Когда я вбежал в помещение казни, я крикнул, чтобы немедленно прекратили стрельбу, а живых докончили штыками, но к этому времени в живых остались только Алексей и фрельна. Один из товарищей в грудь фрельны стал вонзать штык американской винтовки «Винчестер». Штык вроде кинжала, но тупой, и грудь не пронзал, а фрельна ухватилась обеими руками за штык и стала кричать, но потом её и царских собак добили»…
Иван Михайлович Харитонов (2 июня 1870 года – 17 июля 1918 года) – повар семьи Николая II. Алексей Егорович Трупп (Алоиз Лаурус Труупс), полковник Русской императорской армии, камердинер Николая II. Латыш, католик. В 1918 году в числе других лиц сопровождал цесаревича Алексея и его сестёр Ольгу, Татьяну и Анастасию, которых везли на пароходе из Тобольска в Тюмень, а оттуда на поезде в Екатеринбург. По прибытии, 24 мая 1918 года, заменил в доме Ипатьева заболевшего и отправленного в тюремную больницу камердинера Чемодурова. Евгений Сергеевич Боткин (27 мая 1865 – 17 июля), русский врач, лейб-медик семьи Николая II.
Все они имели возможность покинуть Царскую семью сразу после ареста, могли не ехать в Тобольск, могли, в конце концов просить о пощаде, когда уже были в Екатеринбурге и понимали, чем всё кончится…
3 февраля 2016 года Архиерейским собором РПЦ было принято решение об общецерковном прославлении страстотерпца праведного Евгения врача.
Остальные слуги, как святые не прославлены… Может, ещё не пришло время, может, есть какие-то канонические препятствия… Но, простите меня, если я скажу не правильно: по-человечески, по-людски, они совершили подвиг самопожертвования, остались верными до конца, приняли мученическую смерть… А значит, и они святы…
Всему своё время.

… Это не историческое исследование. Я пользовался самыми доступными сведениями, возможно ошибся в каких-то фактах… Но, пусть это будет моё личное покаяние. Может, кто-то к нему присоединится…

Святые Царственные страстотерпцы, молите Бога о нас!

Янгосорские страницы Флегонта Арсеньева

Янгосорские страницы Флегонта Арсеньева

Интереснейшая книга попалась недавно мне – «Крестьянские игры и свадьбы в Янгосоре Вологодского уезда», изданная в 1879 году в типографии Вологодского губернского правления. Автор этого, как обозначено в подзаголовке «бытового этюда» – Флегонт Арсеньевич Арсеньев.

Мне и раньше встречалось это имя, даже что-то и читал из  краеведческих очерков Арсеньева. Про Янгосорь мне показалось особенно интересно для нашей газеты и читателей. Ведь кроме литературного интереса – тут и краеведческий, и бытовой даже интерес – узнать, как люди жили… Жили там, где сегодня уже мало кто живет…

Попытался я что-то узнать и об авторе – интересная личность!

Родился Флегонт Арсеньев  2 апреля 1832 года в селе Красном Моложского уезда Ярославской губернии. По одним данным он «незаконнорожденный сын небогатого помещика и крепостной. Фамилию и отчество получил от крёстного — уездного исправника Арсения. Был оставлен в доме родителя и воспитывался как барчонок», по другим: «родился в семье Моложского уездного исправника». С 1844 по 1857 год с перерывами обучался в различных учебных заведениях Ярославской губернии. Один год в частном пансионе в Пошехонье, а в 1849–51 году в Романово–Борисоглебском уездном училище. В 1854–1857 годах обучался в Демидовском лицее, который также не окончил. Сдав экзамены, с 1858 по 1862 год работал учителем русского языка в Усть-Сысольском (Усть-Сысольск – ныне Сыктывкар) уездном училище, а в 1862–1867 годах преподавал тот же предмет в Вологодском уездном училище. Назначенный в 1867 году секретарем Вологодского статистического комитета, работал в этой должности до 1882 года. С 1882 года – чиновник по крестьянским делам Усть-Сысольского уезда, а с 1885 году избирается почетным мировым судьей по Усть-Сысоевскому и Яренскому уездам.

Свою литературную деятельность Арсеньев начал в 1856 году «Очерками Шекснинской природы», опубликованными в «Ярославских губернских ведомостях». Позднее его рассказы печатались в журналах «Отечественные записки», «Журнал охоты», «Вестник Промышленности», «Вестник Естественных наук», в «Сборнике Ярославского Статистического Комитета» и др. Особое влияние на творческую деятельность Арсеньева оказал С.Т.Аксаков, с которым он был знаком и состоял в переписке. Под влиянием Аксакова в конце 50-х – начале 60-х годов были написаны и опубликованы статьи «Из воспоминаний охотника» (1858 г.), «Прилетные птицы», «Метлицы на Шексне», «Рыбные ловли на Шексне» (1860–1861 гг.) и др. Под редакцией Арсеньева в 1863 году печатаются неофициальная часть «Вологодских губернских ведомостей», а в 1870-е годы сборники и памятные книжки Вологодского статистического комитета, в которых были опубликованы статьи: «Кубенский край», «История зырян», «О движении населения за десятилетний период», «Водная система Герцога Александра Виртенбергского», «Молочное дело в Вологодской губернии». В 1880-е годы его работы публикуются в изданиях: «Нива», «Журнал Коневодства и Охоты», «Вестник Промышленности», «Журнал Московского Общества охоты», «Пчела», «Журнал охоты» …

Умер Ф. А. Арсеньев в 1889 году, похоронен в Усть-Сысольске (Сыктывкаре).

Как видно и из названий – в литературно-краеведческом наследии Арсеньева немало произведений, непосредственно касающихся наших мест. Возможно, мы еще обратимся к ним. А сегодня, с незначительными сокращениями, публикуем один очерк из книжки «Крестьянские игры и свадьбы в Янгосоре Вологодского уезда». При публикации по возможности сохранена орфография и пунктуация подлинника.

Флегонт Арсеньев

Заянька

Деревня Лебедка стоит на крутом берегу речки Землянки. По какой причине деревня называется Лебедкой – объясняют разно: говорят, будто, на месте ея в недавнее время был пустырь, на котором барской властью, когда она еще была могучая и всесильная, поселен был и обкрестьянен дворовый человек, гнев на себя навлекший и в гневе обвенчанный тою же несокрушимой властью на желательной особе барина, красивой и пышной – что тебе лебедь белая. В минуты сластолюбивой нежности лебедкой звал ее барин… И поселок от ея прозвища стали называть Лебедкой. Говорят и другое: поселил гневный барин пару своих дворовых на пустыре; не родился в первые годы на этом пустыре хлеб, а глушила его все лебеда, оттуда и деревня Лебедка.

А речка? Что за речка Землянка? Откуда это ей такое название, совсем не подходящее, не сообразное? Объясняют разно: говорят – по береговым скатам этой речки, в густой траве, много растет землянки, крупной и сочной – оттого и речка Землянка. Говорят и другое: в весенние разливы, когда речка наполнится водой от бегущих в нее ручьев и потоков, с необыкновенною быстротою несет она свои волны, бушует и пенится, сильными прибоями хлещет в береговые отсыпи и вывертывает в них глубокия пазухи, как бы на подобие пещер, или копаных землянок, потому и речка слывет в народе Землянкой.

Преинтересная эта речка: местами течет она в крутых обрывах, местами разбегается по широкому лугу и вертится вправо и влево, и взад и вперед, вырезывая мысы, излучины и косы. То журчит она по камышкам, нежно их лаская, вечно напевая им однообразную, мелодическую  песню; то покойно уляжется в глубокий черный омут, обросший около берегов высоким ситовником, затянутый широколиственными лопухами. И хранят мрачную тишину этого омута старыя ракиты и кужлявыя березы, низко, по самую воду, свесившия свои косматыя ветви. Привольно и безопасно жируют в этих омутах крупные головли и щуки. Рыбиста, дюжо рыбиста речка Землянка, даром, что неизвестна не только в русской географии, но не значится и на уездной карте.

Деревня Лебедка ныне домов около десятка будет, и живут в них мужички исправно: хлеб уже не глушится лебедой, а родится на удобренных полях хорошо; лен на подсеках сеется в значительном количестве; сена накашивается много с богатых лугов по мысам Землянки; выгоны изрядные: много крестьяне коров держат, много бабы молока таскают на соседний сырный завод; одно скверно, что очень уж оне заразились этим промыслом: молочишка ребятишкам ничего не оставляют: голодает безштанная мелюзга на одном сухоедении.

И что это за красивые места около Лебедки; вырисовывает перед ней Землянка такие затейливые ландшафты, что не налюбуешься ими вдосталь: то отвесною стеною поднимется над речкою береговая отсыпь, как скала, то постепенным склоном сбегает к ней угор, и по этому угору, как мерлушка, кудрявится ракитник; местами глубокие овраги разсекают берег на отдельныя холмистыя части, поросшия частеньким леском; а там, ниже, долиина ровная, травянистая; в двадцати разных местах серебрится вьющаяся по ней речка. За долиною снова высокий крутояр, а на нем большое торговое село с двумя каменными церквами.

Один из таких холмов, как раз против Лебедки, за речкою, называется «Волчьим Лбом». Расчудесное это место: на самом взлобке – площадка; видна с нея неоглядная даль на безконечное пространство; сереют в этом пространстве села и деревни, белеют храмы Божии, зеленеют луга и поля, а под глубоким горизонтом черною массою расстилается дремучий лес. По скатам холма – мелкий лесок, такой тенистый, такой укромный и молчаливый притом: ни шепотом листьев, ни шелестом ветвей не выдаст тайн, совершающихся в его чащах.

По воскресеньям и праздникам, начиная с теплых майских дней, устраиваются на «Волчьем Лбе» крестьянские гулянки, которыя и продолжаются до начала сенокоса. Часов около пяти пополудни сбираются окольными путями, по лесным дорожкам и тропам, деревенские молодцы, игровые парни. Разодеты они что ни наесть в лучшую одежду: сибирки, визитки, пальта, жилеты со стеклянными блестящими пуговками, сапоги с кисточками и с напуском, в калошах,  картузы с пряжками на околышах, у богатых – часы с бронзовыми цепочками – составляют в костюмах современной крестьянской молодежи форс первый сорт. Почти у каждого гармоника. Соберутся парни на Волчий Лоб и грянут под звуки народного инструмента какую-нибудь разудалую песню.

Слышите ли вы, красные девицы? Слушайте, слушайте!

- Разухаживал, ухорашивал,

От серого волка, от лютого зверя

Оборанивал.

Кого люблю – погулять зову,

Кого не люблю – не зову,

Кому тошно по нас,

Тот не бегает от нас,

Кому не тошно,

Идти не пошто…

И вот видишь – замелькали там и сям белые, красные, зеленые платочки; потянулись из разных мест теми же окольными тропами девушки, то по две, то и толпою на призывные голоса…

Один из самых игровых парней, неизменно посещающих Волчий Лоб, был Ванюха из Лебедки, Наумов сын, парень ражий, кровь с молоком, мастер на всякие песни, великий искусник водить «заяньку».

Одна из самых видных девушек – Даша, бобылкина дочка из той же деревни; девушка бедная, но красавица: росту и дородства в ней много; цветущая, розовая молодость так и пышет в ея лице и осанке: Волга-девка!

Ванюха и Даша давно любы друг другу; давно говорятся между ними ласковыя слова и нежныя речи.

Собрались парни, поздоровались с девушками за руку: новый обычай, заимствованный крестьянством из цивилизованной среды. Тоже заимствование видно и в костюмах: девушки в Янгосаре уже не носят сарафанов: платья и кофты взошли между ними во всеобщее употребление, хотя вовсе не согласуются с их лишенными стройности фигурами.

До начала игры девушки расхаживают по зеленому лужку парами с парнями…

Пока проветривались парочки прогулкою, подошло еще несколько девушек. Снова сошлись все вместе.

- Пора заяньку начинать! - закричал кто-то из толпы. – Заводи, Дашуха!

Запела красавица Даша и поплыла павой; парни с девушками, ставши в круг, подхватили:

- Ах ты млад соловей,

Соловейко!

Не летай, соловей,

Не летай, молодой,

На край долины;

Ты не вей гнезда,

Не совей гнезда

На осине.

Ты совей, соловей,

Ты совей, молодой,

При тереме!..

Во время пения участвующие в игре выделывают разные фигуры, в роде французской кадрили; кружатся, вертятся и затем после каждой песни целуются. Гармоника не умолкает.

Ванюха Наумов выплясывает с Дашей, откалывая самыя бойкия колена, самыя трудныя фигуры…

- Зайка беленький,

Ушки долгонькия,

Ножки коротенькия;

Зайка в сторону вскочил,

Хмелю-солоду купил.

Он в другую вскочил –

И глаза искосил:

Там река глубока,

Река тиновата

И рябиновата.

Что рябинушка часта

Целуй девушку в уста.

Целуются.

- Посеяли девки лен,

Посеявши пололи,

Ходи браво – пололи;

Белы ручки кололи,

Кололи, кололи!

Повадился вор в ленок,

В длинный, тонкий во ленок;

Иванушка паренек,

Белый парень паренек;

Весь длинный лен притоптал,

Ходи браво – притоптал.

Со льну цветы сорывал,

Цветы рвал – сорывал:

Венок себе совивал,

На головку надевал,

Красну девку целовал,

Ходи браво – целовал!

… Солнце склонилось к западу; вот оно утонуло за холмом; ярким полымем разлилась заря. Густая мгла стала ложиться по долам и оврагам.

Господи, что за чудный ароматический вечер! Какая в нем тишина, какая нега! Смолистый запах от молодых листов березы тонко разливается в воздухе; пар клубится над Землянкою; густая роса на широкое пространство осела на луга; и не видать их под этою росою, точно затопило их разливом воды. Чу! Где-то зычно крикнула сова, и ея дикий голос зловеще простонал по лесу. Коростеля неумолкаемо дергают в разных сторонах. Откуда-то издалека слышится кукование кукушки. Посвистывая и похоркивая, мерно тянет вальдшнеп чрез лесные лужайки и долочки. Чу! Хватил соловей; и что за соловей: постановка колен, стройность – редкостныя; вся песня истинно-нотная. Вот он вдруг тарарахнул на весь лес, да как наддал-то, да какою закатистою трелью разсыпался он в ночной тиши, какую дробь залихватскую пустил, – услада душевная, да и только!

Потухла заря; лишь узенькая полоска ея еще сверкает на западе.

Кончилось гулянье. Парни с девушками разошлись по кустам парочками. Не слышно звуков гармоники; не поются песни; а чуть-чуть откуда-то, точно из воздуха, надносится шепот такой нежный, ласковый; а то, может, и не шепот, а просто листочки пошевеливаются на деревьях от легкого ветерка.

Ванюха с Дашей  тоже уединились. Они спустились с Волчьего Лба, сбежали в овраг, обросший кустарником и сели на траву под ольхой…

Эх, вы, леса-лесочки,

Майския ночки!..

Слово Ганичева

8 июля ушёл из жизни Валерий Николаевич Ганичев. Писатель, публицист, он возглавлял Союз писателей России в самые трудные для страны и писательского сообщества годы. Пусть здесь ещё раз прозвучит его в слово...

Валерий Ганичев, председатель правления Союза писателей России, заместитель Главы
Всемирного Русского Народного Собора

Русское слово – национальное достояние

(выступление на заседании Совета по межнациональным отношениям при Президенте РФ 19 февраля 2013 года)

Последние выступления  Главы государства: в Сталинграде-Волгограде, на семейном форуме в Колонном Зале и сегодня – подчеркивают государственный характер проблем русского языка, русской культуры и литературы. Ясно, что это уже не носит второстепенный, необязательный характер. Это вопрос нашей духовной безопасности. Важны, конечно, нефтепроводы, железные дороги, но именно русский язык и есть самая мощная и необходимая, духовная скрепа нашего государства.

Таким наш язык стал не из-за имперских амбиций русских людей, не из-за стремления навязать свой национальный дух, державную суть, а по причине того, что без глубинных, объединяющих, общих смыслов, без его высочайшего устроения, без его культуры он и не стал бы таким. Пора всем понять, что Русский язык — это величайший дар, дарованный нам свыше.

Да и юридически международным он стал после победы под Сталинградом, сражения под Курском, взятия Берлина… Русский язык – язык победы.

Русскому языку выпала миссия языка объединителя по причине того, что с первых времен своего развития, а главное, от письменной традиции Кирилла и Мефодия, от Киевской Руси, он стал языком древнерусского, а затем и русского народа, языком высочайшей в мире культуры и литературы, науки и дипломатии, языком Ломоносова, Державина, Пушкина, Гоголя, Тургенева, Достоевского, Толстого, Чехова, Есенина, Шолохова, Солженицына, Распутина, Белова, Рубцова, десятков величайших искуснейших поэтов и прозаиков, не знать который, искажать который есть невежество, позор и бесчестие для человека, живущего в России. Сейчас уже ясно, что беспорядок в языке, его сокращение, замена многих русских слов ведут не только к невежеству, но и смуте в обществе.

Но мы не можем только посыпать голову пеплом, отчаиваться… Вспомним хотя бы Год русского языка и последующие события. Мы смогли провести собрания, конференции, выставки, организовали Всероссийскую встречу русистов и писателей, установили памятник Русскому слову в Белгороде, русской учительнице в Дагестане… Но предстоит сделать еще больше. Надо «встряхнуть» общество, высмеять невежество многих людей в плохом знании русского, надо делать модой хорошее знание русского языка. Это не требует громадных затрат, но требует проявления гражданского чувства и совести.

Средства массовой информации  обязаны вести свои передачи грамотным, литературным, свободным от сквернословия, без проанглийской интонации дикторов, языком – это и есть следование профессии и народным началам.

Мы поддерживаем выдвинутое на местах предложение о проведении периодических экзаменов-опросов по русскому языку для всех государственных служащих. Это ведь те работники, которые ежедневно общаются с миллионами людей…

Мы обязаны возобновить, создать курсы, школы, кружки, группы по изучению русскому языку. Ничего зазорного в этом нет. Это важно и представителям других национальностей, ибо двуязычие – это расширение их кругозора, культуры, профессионализма.

Очень важно широко проводить Дни русского языка 6 июня, в день рождения А.С. Пушкина. В 2000 году, когда ещё шли бои в Чечне, мы, писатели, привезли туда 200 томов Пушкина. Чеченская учительница сказала: «Пушкина привезли, значит, война кончается». Так и случилось.

Несколько лет назад известный ученый Н.Н.Скатов из Пушкинского Дома в С.-Петербурге заявил о необходимости создания движения, общероссийской массовой организации «Русское слово». К сожалению, не нашлось организаторов, лидеров, меценатов, чтобы сделать это движение широким. Предложение зависло, нужно его восстановить.

Союз писателей России, Всемирный Русский Собор решили установить премию «За чистоту и красоту русского языка». И сегодня можно назвать настоящих кудесников слова. Это: Валентин Распутин из Иркутска, Юрий Лощиц и Владимир Костров из Москвы, Ольга Фокина из Вологды, архангелогородец Владимир Личутин, Ирина Семёнова из Орла, краснодарец Виктор Лихоносов, петербуржец Глеб Горбовский…  

Многие сегодняшние издатели считают литературой наспех сколоченные детективы, пошлые, насыщенные вульгарной речью постельные мелодрамы. Они, изгнав редакторов и корректоров из издательств, плодят безграмотность и бескультурье. С этим нужно бороться.

Слово – наш духовный строительный материал, только в отличие от кирпича и бетона, оно часто имеет необъяснимо сложную структуру, иногда хрупкую и в то же время прочную в веках, если это настоящее из души народа идущее слово.

Мы все видим, чувствуем, что Россия, граждане России, после десятилетий растерянности, приходят в себя, сбрасывают с себя иго информационных фантомов. Приходит, возвращается понимание того, что русское слово, русский язык – наше главное национальное достояние.

Отголосили "Голоса"... Нет - отзвучали

В Вологде закончился международный театральный фестиваль «Голоса истории».

Невозможно одному увидеть всё. Поэтому, буду отталкиваться от того, что сумел увидеть я, не претендуя на всеохватность. При этом, не являясь театральным критиком, буду высказывать своё мнение, как мнение обычного зрителя, и как человека, иногда задумывающегося даже и о театре…

Я посмотрел четыре спектакля. Два из них мне совсем не понравились, и я не буду их называть.

Вообще-то, когда-то фестиваль задумывался, именно как исторический, для спектаклей вне театральной сцены, в естественной городской среде. И я помню, как смотрел в начале 90-х спектакли на территории Вологодского кремля, и это было здорово. Постепенно фестиваль всё больше переходит под крышу, в театры. На нынешнем фестивале лишь 4 спектакля проходили в кремле, остальные в театрах.

Да и историческими можно назвать очень немногие из них…

Особенность нынешнего фестиваля стала специальная внеконкурсная программа для театров кукол.

Я и начну с кукольного театра. Со знакомого каждому вологжанину с детства «Теремка»… Я рекомендую всем взрослым и занятым людям, когда наступает состояние, которое принято называть «внутреннее выгарание», никому ничего не говоря, отключить телефон и на сорок минут зайти в «Теремок»… Даже и не важно какой спектакль... Посмотреть на детей, на зверей в маленьком зверинце, на кукол по стенам в зале… А потом гаснет свет, и начинается сказка…

Спасибо артистам из театра «Трио» болгарского Бургаса, они не разрушили во мне ощущение сказки. «Оттуда и отсюда» (режиссёр Христина Арсенова, художник – Емелиана Тотева) - весёлое кукольно-музыкальное путешествие по странам Европы, сыгранное с задором и юмором Александрой и Ивайло Еневыми. Я не очень понял – взрослый спектакль или детский, нечто среднее и очень простое по форме – спектакль-концерт. Мне было интересно наблюдать и за происходящим на сцене, и за моими соседями-зрителями. Захотелось ещё прийти в «Теремок» - побыть в сказке…

«Несовременный концерт» театра-студии «Июльансамбль» (Москва, режиссёр Виктор Рыжаков, художник – Ольга Никитина) – это действительно концерт. Но ещё это и спектакль-документ. Или так скажем – документальный спектакль. Шёл он в Вологодском драматическом театре.

Перед началом к сцене вышел режиссер, взял микрофон и объяснил, что сейчас увидит зритель: студентам театрального ВУЗа было дано задание – взять интервью у стариков, самых разных, с целью, так сказать, познания жизни. Вот эти рассказы разных стариков и увидели-услышали зрители… «Мы все умиляемся детьми, когда они рассказывают нам что-то, но почему-то не умиляемся стариками, - говорил режиссёр, - мы хотим показать стариков – с их болезнями, с их памятью. Всех нас ждёт старость…»

Надо сказать, что такой спектакль (а больше, всё-таки, концерт) – беспроигрышный вариант. При условии, конечно, хорошей игры актёров. Актёры играли хорошо, прекрасно пели и плясали. Они моментально перевоплощались из молодых людей в старичков, верно копировали особенности голоса стариков, походку и т. д. К счастью не скатились в карикатуру. Слушая рассказы о жизни, вспоминал я и тех стариков, что рассказывали мне свои истории – всё очень похоже… Во время и между этих рассказов на экране идут кадры кинохроники, звучат старые, известные всем в нашей стране фильмы, разыгрываются сценки из советской киноклассики… Надо ли говорить, что практически все женщины в зале рыдали… Да и мужчины-то… И в этой череде комических, ностальгических, трагических сценок звучат, например, и такие слова: «Ведь кого-то из нас завтра не будет… А кого-то и сегодня…» Это в лицо залу… Да-да, именно так. Кого-то не будет уже сегодня, а мы живём так, будто и не собираемся умирать никогда.

Но чего-то мне хватило. Не хватило мне именно драматургии. Не хватило выстроенности, отобранности воспоминаний. Не хватило, собственно, пьесы. Вот хорошо бы, по-моему, чтобы не надо было режиссёру в начале объяснять, почему и зачем такой спектакль, а чтобы зритель сам это увидел и понял из текста и игры актёров. И не хватило-то, может, чуть-чуть… Заканчивается спектакль зажигательным, с элементами акробатики рок-н-роллом, и я всё ждал, что будет что-то и после этой неистовой скачки в исполнении полутора десятка молодых замечательных актёров. Не дождался. Может, и правда, не надо было ничего объяснять. Но вывод-то уж больно простенький напрашивается – все мы были молодыми. Но ведь даже не в каждой молодости был рок-н-ролл – отвечаю я на этот вывод… И вот, в результате, ничего серьёзного не получилось, а получился, как я уже говорил, беспроигрышный ностальгический концерт… Но ведь и это неплохо.

Вообще, у меня складывается впечатление, что театр наш (сейчас я говорю не только о нашем фестивале) отходит от традиций русского театра с его серьезностью тем, глубиной драматургии, в сторону балагана, чуть ли уже не цирка. Ну, почему я должен верить, что люди на сцене – в джинсах и майках, это герои пьесы из 16-го века? И неужели режиссёры до сих пор считают, что зрителю интересны именно пошлые (да еще и с уклоном в извращение) намёки, что без этого уже и никак в «современном театре»? Нет же – именно это и скучно. Надоело. Именно от этих намёков и клонит в сон (разбирайтесь вы сами там со своей «ориентацией»). Эти слова я пишу, к сожалению по впечатлению от спектаклей, увиденных в Вологде…

Мне кажется (и не только мне), что режиссёрам то ли лень поставить нормальную пьесу, то ли они и не могут это сделать: ставят концерты, мюзиклы, обращают в драматургию прозаические тексты (иногда талантливо). И ладно, когда автор романа или повести сам разрешил делать постановку по его прозе, а если нет?

На фестивале были спектакли по прозе Виктора Астафьева и Валентина Распутина. Я не видел эти спектакли, и не буду рассуждать об их достоинствах или недостатках (по отзывам – хорошие спектакли). Но я не могу не думать о том, что сказал бы об этом Астафьев. Он-то писал повесть… Или Распутин… Мало что ли пьес у нас? Берите и ставьте. Вот почему-то нет в Вологде спектакля по Василию Белову, хотя он-то пьесы писал. И уж «Александр Невский» точно вписался бы в архитектуру Вологодского кремля…

Но это мои – не театрала и не критика – размышления, которые пора уже и закончить. И назвать всё-таки победителей.

Лауреатом фестиваля за спектакль в традиционном театральном помещении стал режиссер Евгений Гельфонд за спектакль «К тебе, земля обетованная» Нового художественного театра, Челябинск.
Лауреатом премии имени Александра Петровича Свободина «За наиболее яркое раскрытие средствами театра исторического события» в номинации «Спектакли в традиционных театральных помещениях, отображающие исторические события и исторических персонажей» стал режиссер, заслуженный деятель искусств Российской Федерации Григорий Козлов за спектакль «Живи и помни» Санкт-Петербургского государственного театра «Мастерская».
Лауреатом премии имени Алексея Васильевича Семенова «За наиболее успешное освоение средствами театра историко-архитектурного пространства» в номинации «Спектакли, подготовленные театрами для исполнения в историко-архитектурной среде» стал спектакль «Макбет» Пермского театра «У Моста». Режиссер – заслуженный артист Российской Федерации Сергей Федотов.

В Вологде закончился международный театральный фестиваль «Голоса истории». Напрашивается – «отголосил» фестиваль «Голоса…» Но он не только голосил, фестиваль – плясал, пел, разговаривал со зрителями, оценивал спектакли и реакцию на них зрителей, фестиваль аплодировал и возмущался, потому что фестиваль – это театры, зрители, актёры, режиссёры, журналисты, город со всеми домами и рекой… И вот фестиваль закончен. «Голоса» отзвучали. Жюри объявило победителей, театры и артисты уехали, город и зрители остались. До следующего, через два года, 15-го фестиваля «Голоса истории».

Они защищают Родину

 24 июня я побывал в двух отдалённых территориях Вологодского района: на Вотче, и на Красном береге. Вотча сегодня: группа деревень, обанкроченный совхоз им. Клубова, крестьянско-фермерское хозяйство Александра Механикова… Туда ведет хорошая асфальтовая дорога – около 20 км от села Новленского.
Пригласил меня в поездку старый знакомый – Константин Михайлович Советов. Едем. В Вотче заехали на кладбище – помянули родных и знакомых. Здесь, на смиренном сельском кладбище тихо стоит храм Рождества Пресвятой Богородицы, радует, что взялись за его восстановление…
А мы едем дальше (ещё около десяти километров), на Красный берег - почти отрезанный от мира, когда-то густо населённый край. На обширных землях в петле реки Большая Ельма (впадает в Кубенское озеро) жили когда-то около 2 тысяч человек. Ныне – 7 человек в трёх деревнях…
Дорога поначалу неплохая, дальше всё больше разбитая, но проезжая. Ещё два года назад за полтора километра от деревни Яруново машины приходилось оставлять и идти пешком. Нынче, пусть и по не слишком хорошей дороге – доезжаем прямо до места. Между двух деревень Яруново и Беглово поставлен три года назад памятник погибшим на войне красносёлам (так называют жителей Красного берега). 164 человека не вернулись с войны в эти места. Среди них и дважды Герой Советского Союза лётчик-ас Александр Клубов, родившийся в деревне Окороково (ныне не существующей)…
Здесь мы тоже съездили на кладбище. Увидел там и могилу Александра Ивановича Кезимова, о котором писал ещё два года назад…
Два года назад ставили мы на месте разрушенного храма и поклонный крест. Крест стоит, но нет уже в живых замечательного человека Сергея Леонидовича Белякова, главного инициатора установки креста…
Мы возвращаемся к памятнику погибшим. Там вскоре начнётся поминальная служба в честь всех не вернувшихся с войны. Отец Александр, настоятель храма св. архистратига Михаила в селе Новленском уже готовится к молебну. Собираются и люди – местные жители, приезжие из Вотчи, Новленского, Вологды. Из Новленского под руководством учителей приехали школьники…
Отец Александр – молодой настоятель молодого храма сказал простые слова. Он напомнил, что в каждой русской семье, помнят своих предков погибших, пропавших без вести, умерших от ран и голода. «Главное, что мы, живые, можем сделать для наших умерших – помнить. Лучшая память – это молитвенная память. Давайте помолимся…»
И зазвучали слова молитвы.
После молебна отец Александр пригласил всех в новый Новленский храм (случилось чудо – там где никогда не было церкви, «с нуля», уже практически построена новая церковь) и ещё посетил место разрушенного храма, помолился у поклонного креста.
Мне ещё довелось побывать в гостях у замечательных людей поесть пирогов из печи, попить молока от «личной» коровы…
Надо сказать, что на Красном береге на семь жителей – 4 коровы, около двух десятков овец, козы, свиньи, гуси, куры... Не сдаются красносёла! Пусть дорога к ним и от них плохая, пусть не проведено до сих пор на Красный берег электричество… Не сдаются. Электричество получают от генератора, работающего на солярке (приобретение и доставка солярки – эпопея отдельная), столбы линии электропередачи от генератора к деревне недавно сами вкопали. Повторюсь: четыре старика взяли и сами поменяли старые электрические столбы на новые. Один из них после этого попал в больницу (к счастью, он уже дома)... Не сдаются!
Когда-то их отцы и деды защитили большую Родину от страшного врага. Сегодня они, своим стоянием защищают свою малую родину, а значит, и нашу общую большую Родину.

"Литературный маяк" - июнь 2018

Вышел из печати июньский номер «Литературного маяка», посвящённый подведению итогов областного литературного конкурса «Заветное слово».

https://vk.com/doc320010262_468180103?hash=ece9951952240f658b&dl=0f812a6466bd003225

Попутного ветра в паруса творчества пожелал победителям и участникам председатель жюри конкурса известный русский писатель Сергей Петрович Багров.  «Смелым, дерзким и задушевным пожелаю и впредь замахнуться на то, чтобы стать в своем деле первым. Ты можешь всё! – внушаю колеблющимся и робким. Рискни – и ты   победишь.   Главное – это решиться», - сказал он в своём приветственном слове.

В номере  опубликованы ранее не публиковавшиеся работы победителей и участников конкурса: проза шекснинца Юрия Кутьина, вологжанки Светланы Чернышёвой, жителя села Куркино Вологодского района Николая Соколова; стихи Нины Липиной из посёлка Надеево Вологодского района, Татьяны Ермаковой из Белозерска и Татьяны Трубаковой из Кадникова.

«С января до середины мая поступали в адрес редакции «Маяка» работы из самых разных уголков Вологодчины и даже из-за её пределов. Авторам из-за пределов области приходилось отказывать – конкурс пока областной. 83 автора из 23 городов и районов области приняли участие в конкурсе.

"Трудный рассказ" Сергея Багрова

6 июня в Вологде подвели итоги областного литературного конкурса «Заветное слово», в котором приняли участие более 80 авторов из большинства городов и районов области. Прежде чем представить работы лауреатов и участников конкурса, представлю председателя жюри – это известный русский писатель Сергей Петрович Багров. Этот его рассказ о жизни был записан несколько лет назад…

Сергей Багров один из самых известных и ярких представителей «вологодской литературной школы». В его творческом активе около двадцати книг, изданных в различных издательствах страны. Сергей Багров автор книги, пожалуй, самых интересных воспоминаний о Николае Рубцове. За книгу «Россия, Родина, Рубцов» он удостоен Всероссийской литературной премии «Звезда полей» имени Николая Рубцова. И сейчас, в весьма солидном возрасте, Сергей Петрович находится в отличной творческой форме. Об этом говорят и его постоянные публикации в журнале "Лад вологодский".

Сергей Багров

Трудный рассказ

Для меня это самое трудное – рассказывать о себе. Поэтому, я почти никогда и не рассказываю. Биография моя состоит из многих событий, из многих фактов, из многих даже противоречий. Я и сам-то с трудом представляю, что такое – я.

Родился я в Тотьме «благодаря» трагическим обстоятельствам. Моя мама была замужем за тотемским служащим, бухгалтером леспромхоза Дмитрием Михайловичем Рябковым, но его в 1932-м году арестовали за связь, якобы, с кубанскими переселенцами, которых везли в трюме баржи по Сухоне через Тотьму. Кто-то донес на него. Его увезли в вологодскую тюрьму. Там вели следствие настолько рьяно, что Дмитрий Михайлович тяжело заболел и умер.

Моя мама, Любовь Геннадьевна, в двадцать шесть лет осталась вдовой с двумя детьми на руках. А в тридцать пятом году приехал в Тотьму ссыльный, Петр Сергеевич Багров, ставший вскоре моим отцом. В те времена, некоторых неблагонадежных, не обязательно сажали в тюрьму, а высылали в отдаленные места, без права проживания в крупных городах. Я отца почти не познал. Мне не было еще и года, когда его отправили в Архангельск, потом – в Вологду, оттуда – в Ярославль, а там – в Казахстан – сначала под надзором, а затем и под конвоем.  Он получил десять лет, из которых отсидел девять.

Дед мой по материнской линии, Геннадий Андреевич Коляда, за срыв сплава на реке Еденьге, был объявлен вредителем и осужден на ссылку в Сибирь, где вместе с четырьмя десятками таких же как он арестантов, заживо сожжен в артельном сеновале.

Второй дед, по линии отца, Сергей Петрович Багров, был священником. Но после разгрома в 1917 году семейного имения, многие годы, вплоть до самой своей смерти, скитался по деревням в качестве бродячего (черного) попа. Его три сына и дочь, дабы спастись от преследования властей, вынуждены были разъехаться по разным городам и весям страны.

Одним словом, мужчины в моем воспитании не участвовали. Только мама. И все-таки что-то, полагаю, мне передалось от отца и дедов. Что именно – не смею предполагать.

У мамы было кроме меня еще двое детей. Это надо представить, какова была жизнь женщины с детьми в войну. Главным нашим врагом был голод. Я был свидетелем, как люди в Тотьме и в соседних деревнях умирали один за другим. Как сейчас вижу санки, на которых родственники отвозили гробы за деревню Пономарево, где был городской погост. Умерли и наши соседи учителя Талашовы.

В Тотьме была и есть школа-десятилетка. Стоит она на берегу Сухоны. Я закончил в ней семь классов и пошел учиться в лесной техникум только потому, что там выдавали стипендию. Там я и познакомился с Колей Рубцовым. Он покинул техникум раньше меня. Я же закончил его. После техникума работал по специальности – мастером лесовозных дорог в Белозерском леспромхозе. Однако, работал не долго. Понял, что мастером быть – не для меня. Когда тебе девятнадцать-двадцать лет – нужны  горизонты. Пришлось даже обмануть свою маму – написал ей, что устроился на престижную работу в Вологду. Сам же поехал не в Вологду, куда меня, само собой, никто не приглашал, - а в Москву.

Цель – съездить на юг – посмотреть на отца. Но денег до Алма-Аты не хватало и я, чтобы заработать, поехал в Московскую область, в шахтерский городок Сокольники. Хотел устроиться на шахту. Однако кадровик, когда подошла моя очередь, был куда-то срочно вызван, и долго не появлялся. Ждать его я не стал. В этот же день записался в стройуправление, которое строило дома для шахтеров.  Буквально на пятый день: авария на шахте, похороны шахтеров. Среди лежавших в гробах, я узнал тех молодых ребят, которые стояли вместе со мной в очереди к инспектору по кадрам.

Здесь, в Сокольниках, в рабочем клубе впервые прикоснулся я к культурной жизни московской элиты. Впервые увидел знаменитого киноактера Самойлова, изображавшего сценки из только что выпущенного кинофильма. Здесь же слушал и Гелену Великанову. Пела она плохо. И ее освистали.

Работал я разнорабочим. Со мной в комнате общежития – трое молодых ребят. Всё не мог понять: ночью гляжу – никого нет, утром они все спят, и на работу не торопятся. А питаются хорошо: хлеб, колбаса, жареные цыплята. И меня угощают. Потом сообразил, что по ночам уходили они на обследование колхозных угодий. Напоследок кто-то из них ухитрился заглянуть в мой чемодан. И в день моего отъезда, когда я получил расчет и собрался ехать к отцу, уже у кассы, раскрыв чемодан, обнаружил в нем вместо двух кошельков – один. В одном из них хранил я дорогие мне фотографии, в другом – деньги. Воришка, видимо, торопился, и по ошибке вместо денег забрал фотографии.

Вскоре я оказался в Алма-Ате. Встреча с отцом не взволновала меня. Наоборот, удручила. Отец был женат. И вникать в чужую семейную жизнь было невыносимо. Я понял: отец для меня, коли он предал мою маму, стал чужим. Начал искать такую работу, которая бы меня избавила от проживания рядом с ним.

Нашел ее в  проектном институте Академии наук Казахстана. Минералогический полевой отряд, куда меня взяли в качестве возчика вьючных лошадей, занимался исследованием полезных ископаемых в отрогах Тянь-Шаня. Впечатления от предгорий и гор, от самой работы, от встречь с профессиональными геологами, от знакомства с дикой флорой и фауной – были яркими, запомнились мне навсегда. Ала-Тау, Тургень, Или, Чин-Тургень, Сыры-Тау – во всех этих местах проходил путь нашего маленького отряда, состоявшего из начальника, двух коллекторов, проводника и двух рабочих.

Поначалу я оконфузился. За поселком Или казахи для нас вылавливали из табуна лошадей. Одну из них, причем одноглазую, дали мне, как человеку бывалому, каковым я естественно не был. Дело в том, что при поступлении на работу меня спросили, умею ли я обращаться с вьючными лошадьми? Скажи бы, что не умею, и в отряд бы не взяли. Потому и пошел на обман, который раскрылся около табуна. Каким-то образом я залез на свою одноглазую. Поехал вместе со всеми. Правлю двумя руками. А надо одной, и обязательно левой. Это уж издревле, правая рука всегда свободна, чтобы взять в нее в нужный момент копье или саблю. Ничего этого я не знал. Начальник отряда сидела в машине, и, увидев, как лошадь меня занесла на изгородь, возмутилась: "Он меня обманул! Придется гнать его из отряда!" Но гнать было поздно. И мы отправились в путь. Нас верховых было трое. Кроме меня студент Вова Шляхов и пожилой, плечистый мужик – некто Жуков, знавший местные горы, как собственный сад и двор. Проскакали мы где-то около ста километров. И этого расстояния было достаточно, чтобы я почувствовал себя на коне уверенно.

Мне шел двадцать первый год. Все вокруг было так притягательно! Железная лестница, по которой спускались мы в шурф за образцами пород. Подъем с гружеными лошадьми на снежные горы, где геологи заранее приготовили для нас прикопки и канавы с залежами пирита, галенита и малахита – железных, свинцовых и медных с примесью серы руд. Переходы по каменным рекам. Ущелья. Встречи с медведем, сурками и кабанами… Наверное, за все предыдущие двадцать лет жизни, я не получил столько впечатлений, сколько за те полгода в нашем отряде.  Кстати, я об этом хотел что-то написать, но написал всего лишь один рассказ «Красивая местность». Больше пока ничего. Откладываю на потом, мол, успею.

С отцом больше не встречался. У него другая семья. Другая жизнь. И я от него уехал. Не в Тотьму. Что думал, мне в Тотьме делать? Направился в Пермь, где жил мой дядя Николай Геннадьевич Коляда. Сначала я поработал станочником на одном из заводов. Но эта работа мне показалась не интересной, и я оттуда ушел. Мне повезло. Узнал, что в проектный институт «Ураллеспром» требуются на работу геодезисты. Меня сразу взяли. Стал ездить по экспедициям. За четыре года побывал почти во всех уголках Пермской области. Бывал и в Свердловской, и в Коми-Пермяцком национальном округе. Работал техником отряда – с мерной лентой, теодолитом и нивелиром. Там впервые начал писать. Сначала дневниковые записи. А потом взялся и за рассказ. Его даже опубликовали в одной из районных газет.

Продолжая ездить по экспедициям, поступил на заочное отделение филологического факультета Пермского университета. На съемочных работах по изысканию лесовозных и межрайонных дорог работали с нами в основном бывшие уголовники.  После зоны деваться им было некуда, на работу не принимали, в экспедициях же рабочих, как правило, не хватало, они и устраивались туда. Между прочим, среди этой категории людей в большинстве своем встречал я людей мужественных и добрых. Но встречались и негодяи из негодяев, которым обязательно надо оскорбить и унизить достоинство человека. Такие людишки благоденствуют в своем жалком мирке, заносятся, я, мол, способен на всё, захочу посмеюсь над тобой, захочу и побью. Однако, это у них до первого серьезного столкновения. Первая же опасность превращает их в боязливых особ, готовых к предательству и трусливому бегству. Тем не менее, они всегда коварны и беспощадны. Мне не раз приходилось бывать в униженном положении. И понял я: чтобы чувствовать себя в любых обстоятельствах независимо и свободно, нужна большая физическая сила. И вот, зимой, когда не было поездок в экспедиции,  записался в секцию самбо, которой руководил Герой Советского Союза капитан Горин. Не скажу, чтобы были у меня какие-то высокие результаты. Да мне это было не так и важно. Главное, подготовиться к отпору, когда над тобой начинают глумиться. Человек не должен бояться, особенно тех, кто выставляет себя как агрессивную силу. Необходимо ставить таких агрессоров на положенное для них место. Чем я время от времени и занимался, считая, что физическая подготовка необходима всегда, благо – она закаляет тебя как личность. Одновременно она укрепляет в тебе характер и волю.

Позднее я написал две повести: "Порадуйся, мама!" и "Последняя стоянка". Это кусочки моей биографии. И эти кусочки сидят во мне, как корни огромного дерева, чья крона шумит и поныне. Потому и улавливает душа все то, что когда-то происходило, и все то, что когда-то произойдет. Собственно оба произведения повествуют о жизни геодезистов, оказавшихся в экстремальных условиях обитания, которые выдержать могут не все. Время действия – 1958 год. Место действия – Пермская область.

В Пермской области, заканчивая заочно учебу в университете, я поработал в двух районных газетах. Однако тянуло на родину. И вот возвратился в Тотьму. Стал сотрудничать в газете "Ленинское знамя". Много ездил по колхозам и лесопунктам. Главным в этих поездках для меня был не газетный материал. Он мне доставался всегда легко. Притягивали меня мои земляки. С ними я и встречался. С русоволосыми былинного вида богатырями. С участниками войны. Со слепыми. Боже мой! Какая у них биография, какая живая речь! Ведь им приходится с помощью только своего воображения рассказать все, что когда-то они  перечувствовали, перенесли и пережили. Это были люди, богатые на объемное русское слово, вынесенное из глубин вологодского средневековья. Я и в дальнейшем встречался с подобными самородками,  записывал их рассказы на протяжении двадцати, а может и более лет. Брал командировку на пять на шесть, а то и на десять дней, ходил по бесчисленным вологодским проселкам. Быстро выполнив редакционное задание,  искал рассказчиков из народа, тех, кому было что сказать, не только о себе, но и своем времени.

Я и первые свои рассказы писал в основном о пожилых. О молодых, тем более о себе – оставлял на будущий день.  Основу первой моей книга "Колесом дорога" составили поэтому фрагменты из жизни бывалых людей. Очень жалко, что сейчас носителей старопрежней речи, устной поэтики, почти не осталось. У меня от тех 60-х-70-х годов сохранилось более ста записных книжек. Рассказы моих героев, встреченных мною на вологодских проселках, время от времени переношу в повести и рассказы.

Писательская судьба всегда неповторима. Вхождение в литературу у каждого свое… В Тотьме я женился. Вскоре после свадьбы переехал с женой в Вологду, стал работать в молодежной газете "Вологодский комсомолец", куда пригласили меня журналист Иван Королев с редактором Аркадием Николаевичем Шороховым. Месяц спустя из Тотьмы в обком партии за подписью редактора районной газеты пришел донос, дескать, Багров ни одного дня в комсомоле не был, а устроился в комсомольскую газету – давайте его назад. от моего бывшего редактора, дескать, Багров ни одного дня в комсомоле не был, а устроился в комсомольскую газету – давайте его назад. Не буду называть этого человека: он редкое исключение из всех прекрасных редакторов, под началом которых мне приходилось работать. Вызвали меня в обком, в сектор печати, и начали прорабатывать! Поставили условие – езжай обратно в Тотьму, квартиры здесь у тебя нет, и никогда не будет!

Я отказался поехать в Тотьму. Продолжал сотрудничать в «Вологодском комсомольце», где квартиру мне, действительно, так и не дали. Лишь несколько лет спустя, когда перешел в "Красный север", стал обладателем собственного жилья. Кроме газет, примерно год поработал я в  Доме народного творчества. Работа здесь прельщала возможностью ездить в поисках хранителей нашего фольклора. Встречался с частушечниками, гармонистами, плясунами, талантливыми рассказчиками и удивительными певуньями, которые помнили песни еще от своих прабабушек, живших в середине и конце 18-го столетия.

Все эти поездки работали на фактуру мои рассказов. Что ни поездка, то и события. Богатейшая пища для размышлений! Как я уже говорил, в Северо-Западном книжном издательстве у меня вышла книжка "Колесом дорога", Стал регулярно публиковать мои рассказы, очерки и повести журнал "Север". Время от времени останавливался в своих раздумьях на переломных моментах нашего бытия. Постоянно записывал для себя маленькие рассказы. Эти миниатюры не могли написаться в комнате за столом, потому что они рождались стихийно – там, где они застигали меня в пору тревожного настроения, при котором душа, дух и тело объединялись порывом познания мира, а также любви ко всему, что видят глаза, и даже не видят. И потому болотная кочка, ворота сарая, бегущий автобус, лесная тропинка, берег ручья и стремнина реки стали теми местами, где состоялась встреча с неведомым, приготовленным для рассказа. После чего оставалось не главное – сесть за стол и на чистом листе разместить открывшиеся слова. В конце концов, большинство из этих миниатюр я поместил в отдельную книгу, назвав ее "До свидания, Родина". Книга эта о странностях смутного времени, о тревогах, нависших как тучи, над нашей землей, и еще о русской душе, не умеющей быть расчетливой и циничной, потому что в основе ее – пощада, жертвенность и любовь, перешедшие к нам от родителей в наследство.

В 1981 году меня приняли в члены Союза писателей. В то время, благодаря работе бюро пропаганды художественной литературы (умели партийные органы не только распекать, но и поддержать), у писателей была прекрасная возможность выступать перед народом. Я часто ездил на такие выступления с Сергеем Чухиным, Николаем Дружининским, Юрием Ледневым, Виктором Коротаевым…  Писателей ждали везде, не только в Вологде и Череповце, но и во всех районах. Мы обязательно выступали для аппарата райкома партии, почти во всех трудовых коллективах, техникумах, вузах и школах. Выступления наши оплачивались, и писатели могли безболезненно преодолевать материальные затруднения.  В этом отношении те минувшие годы были для нас успешными, не сравнимы с теперешними, где каждый труженик литературы остался один на один с изменчивым временем, которое нас, как правило, ни в чем не щадит.

Забыты многие добрые традиции. Раньше у писателя была возможность и с читателями встречаться, и книгу издать. Сейчас, чтобы вырустить книгу – надо быть очень талантливым попрошайкой, умудриться кому-то понравиться, кому-то удачливо угодить.

В 70-е, 80-е годы в Вологде сложилась очень сильная писательская организация, это была та творческая среда, которая поддерживала в желании писать и писать. Ежегодно друг для друга мы устраивали творческие отчеты, вкратце делясь, что написали за год, какие планы у нас, где и что от нас ждут. Василий Иванович Белов был в расцвете своего таланта. Виктор Петрович Астафьев поражал воображение новыми рассказами и повестями.  Удивлял своими шедеврами Иван Дмитриевич Полуянов. Отлично начинал Александр Чурбанов, но так как книг его не издавали, вынужден был уехать от нас, сменив профессию писателя на профессию автомобилиста. Вениамин Шарыпов, Анатолий Петухов, Глеб Текотев, Василий Елесин, Иван Бодрёнков… Сколько неповторимых имен!

А как мощна была поэтическая колонна! Сергей Чухин, Николай Дружининский – оба приблизились к уровню Николая Рубцова. Если сравнивать их с поэтами того времени, то рядом можно поставить Александра Романова, человека просторной русской души, мудреца, мыслителя и пророка. Превосходные стихи писали Лидия Теплова, Михаил Карачёв, Юрий Леднев. Был ожидаем буквально на всех литературных вечерах Виктор Коротаев. Блистал короткими остроумными стихами Александр Швецов. Убедительно раскрывали в своих рассказах духовные поиски вологжан два Владимира – Шириков и Степанов. Об  Ольге Фокиной я уж не говорю. Она во все времена несла высокую планку классического поэта. Под стать и дочка ее – Инга Чурбанова, поэтесса от Бога.

В те времена многообещающе показали себя первыми книгами Роберт Балакшин, Александр Цыганов, Василий Мишенёв. Богата писательская братия Вологды на таланты. Были, понятно, и противоречия, и споры, и несогласия друг с другом. Но никогда это не выливалось наружу, не переходило в скандалы и сплетни.

Если говорить о сегодняшнем дне, то о нем можно судить по публикациям в журнале «Лад вологодский».  Через журнал мы встречаемся с оригинальными, очень смелыми работами Виктора Плотникова, Дмитрия Ермакова, Роберта Балакшина, Владислава Кокорина, Анатолия Мартюкова. Мне очень нравятся широкомасштабные, пахнущие православной Русью публикации Александра Грязева. Привлекательна и проза Александра Цыганова, постоянно ищущего в нашем противоречивом мире ответы на поставленные им мировые вопросы.

Злободневны и рассказы Станислава Мишнева. Он очень резко выделяется из всех пишущих о деревне. Он знает и вчерашний, и сегодняшний ее день. Обращает на себя внимание и проза Николая Толстикова – писатель искусно владеет наипестрейшим многообразием городского говора. О городе так правдиво, щемяще и горько, на мой взгляд, никто еще не писал.

Работа писателя всегда связана с риском: будут тебя читать или не будут? Здесь все зависит от индивидуальных качеств. И еще от смелости пишущего. Смелость писателю нужна повседневно. Это не зависит от возраста и времени, в каком ты пребываешь и действуешь. Писатель, я думаю, никогда ничего не должен остерегаться. Если для тебя существуют условности, то все труды твои будут напрасны. Если ты не считаешь, что именно ты лучше всех напишешь произведение, то, взгляни в глаза правде – не пиши. Усредненной литературой завалены все наши прилавки. Зачем еще одна серая книга, если уровень ее письма не самый предельный? Думаю, что тоже самое имел ввиду Василий Белов, когда говорил, что писатель должен ставить перед собой сверхзадачу. Я лично не ставлю перед собой сверхзадачу. Я просто сажусь и пишу о том, о чем, на первый взгляд, написать невозможно. А вдруг получится? Именно это лихое "а вдруг" и дает определенную дерзость, с которой не страшен сам черт.

В начале 2006 года Петровская академия наук и искусств рассмотрела мои основные книги: "Сорочье поле", "Живем только раз", "Портреты", "Рябчики на завтрак", "Никогда ничего не бойся", "Сыновья и гости", "За родом род". Рассмотрела и детские для младшего школьного возраста: "Посреди Вселенной", "Белые сени", "Воробьиное утро", "Соленый мальчик". Единогласно был избран членом-корреспондентом академии. На полученном мной Дипломе слова Михаила Васильевича Ломоносова: "Я видеть Российскую Академию из сынов Российских состоящею желаю… сего польза и слава Отечества… требуют". Что ни говори, слова высокие. Высокого и отношения они к себе требуют. И конечно, усердного и честного служения родному Отечеству.

В последние годы занимает меня тема национальной живучести. Почему мы до сих пор живы, и даже бодры, и все наши помыслы устремлены к созиданию и устроительству нормальной жизни? Ведь столько против нас выстроилось кощунственных сил. Буквально во все времена. Пора бы нам и погибнуть. Но нет! Русский человек велик мужественным стоянием. Я попытался ответить на этот тревожный вопрос через историческую повесть "Беглец". Продолжил эту неисчерпаемую тему в повестях "Доброволец" и "Граница", где пересекаются судьбы гонителей и гонимых. Ту же тему рассматриваю в "Крайней мере", повести о продотрядах, комбедах, осведомителях, палачах и тех, кто обречен бежать из родного дома. 1918 год. Год дрожания ленинского режима, который, хотя и выстоял, дав голодному городу хлеб, но ударил, как смерч, по русской деревне, и стон ее на многие годы вперед поглотила земля.

Упорство крестьянина перед натиском сил, направляемых точной рукой из Кремля, не имело поддержки, и ему предстояло надеяться лишь на себя. И еще задумываться над тем: кто из своих, когда тебя настигают, захлопнет двери перед тобой?

Живут в деревне с виду обычные люди. Необычное в них разве то, что разделились они на две враждующих артели. Одна, хоть и малая, но преследует другую. Вторая, хоть и большая, но вынуждена спасаться. И не только спасаться, но и спасать.

Наша история, начиная с 1917 года, извращена. Всё в ней поставлено с ног на голову. Маститые писатели минувшего соцреализма были не только осторожны в своих работах, но и малодушны. И очень, очень фальшивы. Не так было в жизни, как они описывают в своих романах и эпопеях. Взять хотя бы ключевой вопрос о хлебе насущном. Как он достается городу, армии? На заре Советского государства положительно решил эту проблему товарищ Ленин. Без ее незамедлительного решения не устояла бы советская власть. Но решил вождь мировой революции этот вопрос с позиции палача, с помощь продотрядом, комбедов,  продразверстки и продналога. С помощью расстрелов несогласных с его политикой жителей деревень. А Сталин эту задачу упростил в масштабах целой страны. Брать хлеб не с каждого конкретного двора, а с коллектива, с деревни или группы деревень, объединенных в колхоз. Певцы колхозной деревни опоэтизировали рабский труд, воспев восхождение крестьянина на Голгофу.

Политика дикой эксплуатации крестьянина продолжалась и в послевоенные годы. Выбора не было у людей. Как жить – диктовали райкомы и обкомы партии. Потому  и лишилась деревня истинных хлеборобов..

Самыми же окаянными оказались 80-е-90-е годы, когда основными жителями села стали пьяницы, инвалиды и те, кто отучился работать на родимой земле.

Понятно же всем: не газом и нефтью, не варварской распродажей леса – это все временно – землей и тружеником на земле спасется Россия.

Сегодня деревня приходит в себя после длительного застоя. Она оживает. Но не за счет коренного населения, которому, в основном, уже за восемьдесят, а за счет тех людей, что родились в деревнях, пожили в городах и теперь возвращаются к дому детства. А также за счет дачников-горожан, у которых есть в деревне изба, огород и притягательная работа.

К таким дачникам-горожанам принадлежу и я. Притягивает к себе земля, где можно применить свои силы, ум, сообразительность и сноровку. Мне нравится не удваивать и утраивать, а, прямо скажем, удесятерять урожаи картофеля. Нравится собирать корзинами леонтьевские абрикосы, а вместе с ними – орехи, вишни и сливы. Нравится прививать и яблони, и обязательно так, чтобы яблоки вырастали на них уже в следующем году. Одним словом, жить с удовольствием, сердце в сердце с трудящимися людьми, с накоплением крупной энергии, с какой в предстоящую зиму ты опять окунешься в упорный писательский труд, обещающий самую главную повесть. Повесть, в недрах которой, продираясь сквозь время, будут смотреть на тебя, как совесть, ожидающие глаза.

Рассказ Сергея Багрова помог записать Дмитрий Ермаков.

Мальчик и Слово

Мальчик и Слово

Позволю себе представить здесь отзыв на роман «Быт слова». Мой роман. Не опубликованный. Хотя некоторые его части и главы публиковались достаточно широко…

Pro scriptum

Ну что же, решила все-таки что-то написать. "Что-то" - потому что еще не знаю, что из этого получится. Как просто в школе... Был "анализ текста", был "отзыв", были планы, что за чем писать. И главное, не предполагалось критической оценки со стороны ученика. Вернее, заранее предполагалось, что оценка будет непременно положительной, ибо "ну что они могут в этом понимать, а книга не зря же в программу включена". Конечно, нужно было и размышлять, и спорить, и анализировать, но, в конечном счете, от нас требовалось одно: объяснить, почему это хорошо. Возможно, поэтому у многих из нас сформировалась привычка хвалить, или наоборот - ругать всех и вся (это у тех, кому до отрыжки надоело), возможно, поэтому мне трудно говорить, все, что думаю, в лицо. Даже если не думаю ничего страшного. А раз не могу сказать, значит, "напишу все Вам в лицо".

Scriptum

Итак, вот передо мной «Жизнь Ершова. Жизнеописание в повестях и рассказах».  Приятно и волнительно держать книгу, когда она еще не переплетена, не одета в обложку, не прочитана многими и многими – а значит, и не оценена ни хорошо, ни плохо.

Когда я читала «Ершова», мне не хотелось, чтобы он заканчивался, хотелось продолжать и продолжать. Думаете, это лучшая похвала автору? Но все совсем не так просто, совсем не так… Ведь следует признаться, я читала не про Юрия Ершова, а про Дмитрия Ермакова, и про остальных реальных людей, которых я так или иначе знаю, которых узнавала за нехитрыми псевдонимами. Интересно было заглянуть в их жизнь – пусть и чужими глазами, еще интереснее на следующий день после чтения встретить их в жизни, посмотреть на них иначе, подумать…И вроде бы понятно, что они – во многом «художественный вымысел», но такой ли уж вымысел, когда к середине книги переплетаются, окончательно перепутываются Юрий Ершов и Дмитрий Ермаков…Но это я, это мое, я не «среднестатистический читатель», которому, думаю,  все равно, кто в кого врос или кто из кого вырос. Я читала (куда деваться) про Ермакова, а с читателями на протяжении всей книги будет Ершов. И даже когда «откроется правда», возможно, кто-то решит, что «Ермаков в романе» - всего лишь художественный прием Ершова…И поэтому я так долго молчала, ждала, пока для меня героем книги тоже станет Юрий Ершов. А будет ли его жизнь интересна тому, кто впервые с нею знакомится?

Итак, передо мной новорожденная книга. Что же это все-таки: «Жизнь Ершова» или «Быт слова»? В недавнем нашем разговоре автор как-то смущенно предложил «Быт слова» - «или слишком громко?».  Тогда мне тоже показалось, что слишком громко, а сейчас, спустя всего несколько часов, уже не представляется никакого другого названия (хотя, пардон, это дело автора и только автора). А уж как гладко на него ложится видоизмененный подзаголовок – «Жизнь в повестях и рассказах», точнее и не скажешь про Ершова.  Громко? Пускай. Не вечно же нам шуршать тихонько, как вологодские березки на летнем ветерке, хотя, может быть, такой шаблонной литературы кто-то и ждет от нас…

Быт слова… Вначале было Слово, теперь слово вручено человеку. И вот человек  живет рука об руку со словом, до поры до времени не зная, что будет оно ему лучшим и единственным другом. Да и кажется поначалу, что не до слова Юрию Ершову, он еще захвачен беспокойной жизнью – но, конечно, кажется это, кажется…Ведь что-то уже диктует в это время автору, заставляет глядеть внутрь себя, задавать себе вопрос – кто я, кто я? В первой части книги этот вопрос звучит постоянно, даже когда не озвучивается напрямую. Кто я? Ты – слово. Этот ответ ждет впереди – нет, пока не Ершова, а Ермакова, но он его еще только предчувствует, ищет, ищет…Оттого и неуютно ему в красивом и доступном мире, оттого и не находит он там себя… (Опять пардон. Автору, конечно же, виднее и все такое, но если есть авторский вымысел, значит, равноправен ему и вымысел читательский). Да, не могу я никак разъединить автора и героя – а может, и не нужно это?

Во второй части слово становится ближе, захватывает еще большую часть жизни Ершова. Хотя куда уж больше – ведь, когда только рождался Ершов, Ермаков уже писал и не мог не писать. Но теперь настойчивее вмешивается оно в жизнь внешнюю. Меняется круг героев, теперь среди них больше «приближенных слова», оно все время рядом: когда Юрий Ершов работает, когда занимается с детьми – слово услужливо становится любимой игрушкой, оно уже начинает бытовать рядом с Ершовым, чтобы скоро захватить его жизнь почти целиком. Районная газета. Слово становится рабочим инструментом. Оно внутри – и снаружи, в какой уголок жизни Ершова мы ни заглянем – всюду оно. И хотя не говорится ничего об этом, а все же задумываешься, а как распоряжается он словом, ценнейшим даром, сильнейшим оружием, непреходящим богатством…И читателю невдумчивому, возможно, покажется – да никак! Да, умеет, да работает слово его, но спрятано оно в крошечную незначительную  газету, а сюда, в книгу, очерки Ершова-Ермакова были поставлены в надежде, что хоть здесь их кто-то увидит, оценит, похвалит – и как знать, может быть, их скромный автор при жизни получит заслуженную награду за труд? Вот прямо сейчас, уже прямо нет сил терпеть! Разбежались…Получит, уйдет наверх, да здравствует хеппи-энд? А что останется читателям районной газеты? Да, могут они – опять же, на первый взгляд – и не ощутить так остро потери, могут даже сказать, что не нужно это уже никому…Но вот это не нам решать. Богатство можно скопить, пользуясь словом, но Слову – только служат, Слово – это послушание, когда отказываешься от своей воли, когда, возможно, отказываешься от больших дел ради малого, но уже не тебе решать, что малое, а что – большое. И, видно, не поставил еще Господь крест на своих крестьянах, раз распорядился, чтобы в их крошечной и бессильной (по общепринятому мнению) газете звучало сильное, живое, чистое, высокое слово – и не об одном Ершове речь, каждый из малых сих…Награда… Не всем она на земле положена. Дорастет служение до послушания Слову – и думать о ней перестанешь, может и так статься… А пока о другом думается Ершову (или Ермакову?) – что все уже не то, что нужно что-то большее, а тут все, все, все… Порой и о том, что недалеко до молчания – не до монашеского, а, наоборот, опустошенного, и держит на месте пока что все, что угодно, но не слово, не оно…Вот только если это большее придет, но придет без слова? Сможет ли без него человек, за несколько лет привыкший начинать с ним день и жить со словом, в слове… Не сможет, нет… Ходят, ходят снова и снова в редакцию когда-то жившие словом, а ныне почти бессловесные – и не могут иначе. Приносят какие-то листки с несвоевременными, усталыми словами, словами, которые больше не подчиняются… Все, хватит. Читательский вымысел зашел слишком далеко. Жизнь сама расставляет нас по местам. И не к тому это я, что держаться нужно за какую-то там редакцию и не стремиться никуда – нет; служить слову и не желать лучшей доли – а это и так о Ершове.

Быт слова – быть словом… Все когда-то достигает высшей точки, и у каждого она своя, эта вершина. После слова – молчание. Рано или поздно замолкают слуги слова. Лучшее молчание –молитва, и только этим молчанием можно оправдать все, сказанное когда-то между делом. Сколько слов мы говорим, какой тяжкий грех – слово…И дар этот, который дан каждому из нас в разной степени, как знать, должен в конце жизни привести к молитвенному молчанию. Должен…Слабые и ленивые, к концу жизни мы чаще приходим к молчанию твари бессловесной; нет, мы не теряем речь, мы говорим, говорим, но все это жалкая тень былого Слова.  Осуди меня за эти слова, любезный читатель, и вряд ли тебя утешит, что если я на кого и пеняю, то только на себя… И все же не могу я не думать, что высшей милостью становится «преждевременная» гибель человека посередине его речи… И, может быть, так возлюбил Господь своего Патриарха Слова, что на исходе жизни освободил его от необходимости выбирать между двумя молчаниями…

А что же Ершов...Он тоже оставлен в тот момент, когда для него еще не пришло время выбирать, чем быть дальше. Авторы, как правило, не имеют такой роскоши, они не могут остановиться «на самом интересном месте» и идут, идут, идут…

Post Scriptum

Сначала я прочитала одну только первую часть книги – «Мальчик» - и сказала, что все время не покидало меня одно ощущение... Автор, не зная, о чем я, пообещал, что оно непременно исчезнет. Не исчезло. Не знаю, слова ли так сложились, или просто мой возраст-пол-и-прочее… Может быть, не думал об этом автор, совсем не имел этого в виду…Но, читая книгу, я все время видела, как рядом с Юрием Ершовым идет его отец. Не только в «детских»  главах, нет…Он не покидает его ни на минуту и ни на минуту не покидает героя горечь потери (простите, автор). И даже рядом со спящими своими детьми стоит Юрий не один, а с отцом. И потому в каждой букве он – мальчик, тот самый, из первой части, и с ним – непоправимое. И поэтому «Звонкая речка» стоит на своем месте в книге, без всяких объяснений и примечаний…

Александра Смирнова, журналист.

Костёр Николая Фокина

Костёр Николая Фокина

«… жгут костры
Мои ушедшие друзья…»
Василий Мишенёв

За почти уже пятьдесят лет своей жизни я до этого года ни разу не бывал в Нюксенице – так уж случилось. Впервые был в марте 2018 года. Провёл по приглашению районной библиотеки две встречи с читателями: в библиотеке и в школе. Набродился тогда по обледенелым нюксенским угорам, надышался чистым бодрящим воздухом, наслушался тишины…

И когда в мае меня снова позвали в Нюксеницу – согласился сразу. Потому что полюбился мне это тихое гостеприимное село на берегу Сухоны, потому что пригласили меня уже знакомые замечательные женщины: Татьяна Шитова заведующая районной библиотекой и Ирина Селивановская учитель литературы, создатель музейной комнаты, посвящённой поэту Николаю Фокину в местной школе.

Нюксеница вся на угорах (так здесь называют холмы). Сосны – толстоствольные, разлапистые, мощные, цепко держатся корнями за склоны. Поперёк угоров – улицы с аккуратными, в красивой резьбе, домиками, с дворами, палисадниками, огородами, банями на задах.

Нюксеница на берегах двух рек: большой Сухоны и впадающей в неё узкой, но крутобережной Нюксеницы. Название речки и села, говорят, происходит, от финноугорского слова – «нюкса» - лебедь.

Лебединая речка, лебединое село на угорах – красиво!

Наверное, эта красота (а к ней, допускаю, и хмельное дружество) заставила сойти на этот берег в 1983 году высокого, широкоплечего парня, с гривой волос, с непокорным спадающим на глаза чубом, которого тогда никто иначе как Коля Фокин и не называл.

К тому моменту жизнь уже изрядно потёрла его шершавой  не сильно ласковой ладонью: полусиротское детство в посёлке Котельниково Вологодского района (с 1961 года – Можайское), когда к родной маме в город Сокол «в гости» ездил. Служба в ракетных войсках в Архангельской области, работа проводником поезда, жизнь Краснодарском крае… Всё это размашисто, крупно…

В Котельникове – Можайском он жил с бабушкой и тётей в доме, принадлежавшем когда-то знаменитому  создателю первого летательного аппарата А. Ф. Можайскому, теперь там музей, а тогда были коммунальные квартиры. Коммунальное детство, в котором было и счастье (какое же детство без счастья) и горе, и обиды, и радости. Жизнь в таком доме – с богатой историей, с неизбежными легендами, с трудным интересным настоящим – тоже формировала характер. А неподалёку и урочище Кирики-Улиты – место, где стояла когда-то церковь святых Кирика и Иулиты, там в 1917 году Сергей Есенин венчался с Зинаидой Райх. Конечно же, слышал и Коля Фокин эту историю и, если тянулся к поэзии, не могло и это не повлиять. А ведь тянулся – это же ясно. Поэты начинаются рано…

А ещё с детства (и, видимо, всю жизнь) он любил играть в  футбол, и не любил, когда его команда проигрывала.

… Я думаю об этом, в конце мая 2018 года, стоя на берегу Сухоны. Передо мной сбегающий по скату к воде огород – гряды, теплицы, за ним – тёмная, бликующая вода. Высокий противоположный берег в рыжых, серых, чёрных полосах  почвы – видимых следах столетий, венчаемый еловым лесом. Холодный, с промельком дождя ветер…

Жизнь постепенно сводила меня с поэтом Фокиным – впервые услышал его имя в писательских-читательских разговорах в 1993- 1994 годах, были две или три случайные встречи в Союзе писателей и в редакции газеты «Красный север», книжка «Посошок» и два стихотворения,  выписанные из неё в тетрадь с заветными строчками любимых поэтов. В 2008 году я пришёл работать в районную газету «Маяк», тогда-то и узнал, что Фокин родился и жил в Вологодском районе. И, не помню в каком году, написал очерк о нём «И закатилось в запредельный мир…», публиковавшийся в «Литературном маяке».  И вот в 2018-м приглашён на фестиваль, посвящённый Фокину, и завтра, 30 мая, буду слушать доклады участников конференции и сам что-то говорить…

Я возвращаюсь в дом… Дом этот (комнату и кухню в нём) предоставила мне для житья на эти два дня И. Н. Селивановская, здесь же в соседней комнате живёт и библиотекарь из Можайского О. И. Бубнова, которая тоже будет выступать на конференции…

Я читаю стихи Фокина… Думаю о его да и о своей судьбе…

*   *   *

Убегу в вечернюю зарю

Через жёлто-белые поляны…

За цветы, за росы, за туманы,

Край родной, тебя благодарю!

А ещё тебя благодарю

За твою врачующую нежность,

Что приносишь чувственную свежесть

В бедовую голову мою.

Не прожить мне мирно в городах:

Сколько нежеланных потрясений

Я несу в душе своей весенней

С суетой людскою не в ладах.

И подчас мне кажется, что я

Не принадлежу к людскому роду –

Лучше б родила меня природа

Тополем у тихого ручья.

Вы представляете – «лучше бы тополем…» А ведь так никто ещё не сказал…

Я думаю о том, что обычно поэт идёт в своём творчестве и жизни от малой родины к большой. Фокин же наоборот, побродив по свету, нашёл крохотную Нюксеницу. И стал для неё своим родным, а она для него. Здесь «людей хороших повстречал»… Здесь любовь нашёл, семью создал…

Фокин – «самый вологодский» из русских поэтов. «Русь моя – вологодские дали». Стихи его рассыпаны по Вологодчине:

Районным газетам

На ответное чувство надеясь,

На страницы районных газет

Изливает мой песенный месяц

Свой спокойный умеренный свет.

И от Вытегры до Никольска,

Пересилив осенний настрой,

Опускается песня негромко

Рядом с чьей-то глубинной судьбой.

Будь то рядом пастух ли, доярка

Или бабушки древней портрет,

Всё равно кто-то, стиснув цигарку,

Скажет заворожено: "По-эт!"

Русь моя! Вологодские дали!

Слышу с волока зов земляков,

Что меня в лихолетье спасали

И в спасённого верили вновь.

И, почуя, что им нынче жарко,

Я на зов отвечаю строкой.

Может, где-то простая свинарка

Потолкует в газете со мной.

Напряжённая звезда

Живу в потрясённом районном покое,

Хожу по земле, не балован судьбой,

Но, Господи, что это с телом такое:

Хожу и не чую земли под собой!

На пустошах сельских, на вырубках леса,

На пашнях заросших, и в дождь, и в жару –

Не чую в себе человечьего веса,

Как будто не завтра – сегодня умру.

И сердце заходится в горестном дыме,

Как будто по вещему знаку извне,

Я должен ответить за всё, что другими

С лихвой изведёно в родной стороне.

И солнце – не солнце! И ветер – не ветер!..

Всё чаще смотрю я часами туда,

Где всходит в закатном космическом свете

Моя напряжённая жизни звезда!

Теперь «звёздами» называют всех кого ни попадя… А звёзды – это такие люди, как Николай Фокин – они сжимают своё время, проживая за короткую жизнь несколько жизней, сгорают, но и согревают…

… Утром за  мной и Ольгой Бубновой зашла Т. Н. Шитова, и с улицы Присухонской мы выходим на улицу Советскую и идём в центр села, в библиотеку. Опять мимо домиков и огородов… О милосердный районный покой!..

Вот и двухэтажный длинный дом, в котором и расположены библиотека и музыкальная школа (достойные лучшего здания). В большом зале библиотеки сегодня состоится районная краеведческая конференция «Напряжённая жизни звезда», посвящённая Н. Фокину. Уже вторая конференция, между прочим.

А недавно здесь же проходила конференция, посвящённая известному русскому писателю Ивану Полуянову, тоже уроженцу Нюксенского района. Между прочим, уже пятая конференция. А по итогам первых четырёх выпущен сборник лучших работ… Ещё раз скажу: молодцы, нюксяне, помнят своих писателей. Думаю, что со временем появится  сборник по материалам и «фокинских» конференций.

 А выступления были очень интересные, я здесь лишь назову имена докладчиков И. Н. Селивановская, Екатерина Никитинская (Игмасская школа, 8 класс), Теребова Эльвира (Нюксенская школа, 8 класс), Мальцева Диана (Нюксенская школа, 8 класс), Метлев Константин и Болотова Анжела (Лесютинская школа, 6 класс), Н. Ю. Пудова (библиотекарь Уфтюгского филиала), В. Д. Мозжелина (библиотекарь Берёзовослободского филиала), В. М. Жукова (ветеран педагогического труда), Л. В. Меледина (учитель русского языка и литературы Игмасской школы), О. И. Бубнова (библиотекарь Можайского филиала Вологодской районной библиотеки).

Как говорится, «стар и млад» выступили с докладами, и школьники, и учителя, и библиотекари, и знавшие Фокина лично, и не знавшие… Обсуждались и стихи, и проза (оказывается, и прозу писал) Николая Фокина, вспоминали, каким он был в жизни…

А каким он был? И для меня, почти не видевшего его в жизни-то, он открывался из этих докладов: добрым, беспокойным, отзывчивым, заступником за правду, доверчивым, открытым, беззаветно любящим Россию… Таким он и из стихов своих видится. Я ещё дополню сам себя – страдающим. Да-да, ничего с этим не поделаешь: без страдания и сострадания истинного поэта нет.

А ведь в сочетании с его медведеподобной фигурой –  это образ русского богатыря. Николай Фокин – русский поэт-богатырь.

По окончании конференции была у меня ещё и поездка в один из сельских библиотечных филиалов (и еще раз спасибо Татьяне Николаевне Шитовой). По дороге, порой напоминающей горный серпантин (всё горки да повороты), наша «Нива», предоставленная администрацией района, выехала из посёлка на трассу ведущую в Великий Устюг. Дождь ненадолго прекратился, выглянуло солнце. Радовала свежая зелень листвы и травы, радовали дружные всходы на обработанном поле. Не радовали зарастающие дурнолесьем бывшие поля…

Ещё накануне вечером мне попал в руки выпуск районной газеты «Новый день». На первой странице материал: «Посевная в разгаре»… Материал под таким же заголовком за моим авторством только что вышел и в газете Вологодского рай   она «Маяк».

Интересуюсь и насчитываю всего лишь четыре сеющих сельхозпредприятия в Нюксенском районе (против почти 20 в Вологодском). О площадях сева даже говорить неудобно – в десятки раз больше сеется в Вологодском районе… Есть о чём подумать. Между прочим, места эти – по берегам Сухоны, Тарноги, Кокшеньги, Уфтюги – в 16 - 17 веках были «хлебной житницей Руси», уступая в то время разве что Владимирским землям. Да и в 20 веке земли  эти не пустовали, и молочно-товарные фермы не пугали чёрными пробоями окон… Сейчас сжимается жизнь на русской земле, к большим дорогам и городам жмётся. Потому-то в Вологодском районе больше пашется и доится, что в него из Никольского да Кичгородецкого районов перебираются крестьяне, оставшиеся без работы…

Мы сворачиваем на лесную дорогу и вскоре выезжаем на берег Сухоны, и всё плохое отступаем, будто относится холодным заречным ветром. Какой простор! Воля!..

А на угоре покойно и вольно лежит посёлок Матвеево… Дома с просторными огородами, и даже стадион, и, видимо, школа… На улице пасутся козы и даже несколько коров.

Мы подъезжаем к большому деревянному зданию, в котором и почтовое отделение, и клуб, и библиотека. Широкое деревянное крыльцо обращено на Сухону. И хочется стоять здесь, смотреть в бесконечную заречную даль, и никуда не спешить, не уходить…  

До встречи с читателями ещё было немного времени, и я пошёл прогуляться по посёлку… По тропке вдоль стадиона шла бабушка – маленькая, седенькая, катила за собой сумку-тележку на двух колёсиках.

Я поздоровался.

- Здравствуйте, - ответила она. - Почему-то я вас не знаю…

- Потому что я только приехал, - ответил я.

Разговорились. Узнал я, что зовут эту женщину – Лидия Ивановна Селянина, что она живёт здесь с 1944 года – с момента основания этого посёлка (изначально лесозаготовительного), что на днях ей исполнилось 90 лет, и что к ней сюда приезжали 51 гость…

- Всяко пожила – и плохо, и хорошо… - говорит старушка. И я думаю, что надо жить так, чтобы однажды на твой юбилей приехали с полсотни гостей… Честно надо жить, трудиться, любить людей…

Лидия Иванова пошла в свою сторону (дай Бог ей здоровья!), а я в свою – в библиотеку, где уже собралось около тридцати человек детей и взрослых. И я рассказывал им о себе и о своих книгах, отвечал на вопросы… Хотя таких встреч с читателями у меня уже было много десятков, если не сотен, я опять волнуюсь, и опять удивляюсь, что людям интересно что-то услышать от меня. «Вы расспросите Лидию Ивановну, как она тут жила на вашей земле, что помнит…» - хочется сказать мне… Но мне задают вопрос: «Как вы думаете, у русской деревни есть перспектива?» Я отвечаю, что, конечно, есть, но тут же сам и сбиваюсь в пояснениях и поправках, потому что и сам не знаю ответа на этот вопрос.

Сейчас я отвечу так: перспектива у русской деревни должна быть, иначе нет перспективы и у России (а я хочу, чтобы у моих детей и внуков была перспектива). Но «ту» деревню, уже гениально отпели Белов и Распутин, «той» деревни – с избами, печами, со скотиной во дворе и т. д., наверное, уже не будет. Не будет уже и той деревни, которую я застал в своём детстве… Так и детство ведь тоже не повторяется. Наша тоска по деревне – это же, во многом, тоска по детству… Но я ведь знаю, что деревня живёт и сегодня. Формы жизни изменились. Лишь бы не изменилась суть – жизнь на земле, любовь к земле. Земля – во главе всего. А в избах жить или в коттеджах пусть те, кто на этой земле работают, и решают. Будет земля в трудовых, а не ростовщических, руках – будет и жизнь на земле, а значит и перспектива…

Думал об этом и Николай Фокин…

Снова лил дождь, ветер гнул деревья, потом выглядывало солнце. А затем снова дождь… Мы возвращались в Нюксеницу…

Утром я вышел на крыльцо. Было холодно, а в воздухе летали то ли лепестки черемухового цвета, то ли пух… А это был снег…

И это был день рождения Николая Фокина. И всего-то было бы Николаю Васильевичу 65 лет. А уже 23 года, как нет его на этом свете…

Кладбище на угоре, заросшем соснами. Неподалеку и церковь. Она построена недавно.

«Не пора ли строить божий храм,

Мужики, на нашем побережье!?»  - спрашивал Николай в стихотворении – и вот он стоит. А мы стоит над могилой поэта: школьники и взрослые – снова вспоминаем его, читаем стихи. Кружится снег, ветер порывистый, ледяной… И вдруг выглянуло солнце и сразу потеплело…

Подъехал микроавтобус, в нём почитател творчества Николая Фокина из соседнего Тарногского Городка, члены литературного объединения «Родники». И снова стихи и воспоминания…

«Поэты долго не живут» - много раз звучали эти слова в эти два дня. Это в нашей, обычной, земной жизни, да и то бывает по-разному.

Но живут – пока читают их стихи, поют песни на их стихи. Живут и силой своего таланта, преодолевающего время и саму смерть, помогают жить нам…

И ещё был литературный праздник в актовом зале музыкальной школы – звучали песни, стихи, награждались юные поэты…  Всё как и должно быть в день рождения настоящего и любимого поэта.

… Я поставил точку, и тут раздался телефонный звонок. Поэт Василий Мишенёв позвонил мне из Никольска: «Знаю, что ты был в Нюксенице, у Коли Фокина. У меня есть стихотворение посвящённое ему…»

Василий Мишенёв

Костры

Памяти Николая Фокина

С годами к сердцу

Чаще тянется рука,

А раньше нам жилось

Уверенней и проще,

Но поредела,

Поредела наша роща,

Хотя всё той же

Видится издалека!..

Такая жизнь!

В ней быть расслабленным нельзя!

Когда весь мир во мгле,

Без света и без веры,

И я опять

Так ясно вижу скорбный берег,

Где жгут костры

Мои ушедшие друзья!..

"И закатилось в запредельный мир..." (памяти Николая Фокина)

Вспоминая Николая Фокина (1953 - 1995 г. г.) 31 мая русскому поэту Николаю Фокину исполнилось бы 65 лет. Очерк написан 5 лет назад.

"И закатилось в запредельный мир…"

Я знаю –

Буду критиком наказан

За мой неброский,

Вспыльчивый язык.

Но этим языком

Я был помазан,

Пел языком,

К которому привык.

Николай Фокин

1.

6 декабря в Музее им. Можайского состоялся литературный вечер памяти поэта Николая Васильевича Фокина…

Николая Фокина я видел, кажется, один раз. Помню, как шумно ворвался он в помещение Вологодского отделения Союза писателей России, которое располагалось тогда в трех смежных кабинетах в административном здании на Ленина-2. Высокий, большой, бородатый, в овчинном тулупе нараспашку, он сразу заполнил собой, своей энергией, голосом все помещение. Будто вместе с ним ворвался в городской кабинет ветер-снеговей, что носил его по земле в поисках поэтического слова и воли. Не помню, о чем тогда говорили…  Было это, как оказалось, незадолго до его смерти. Помню чувство… растерянности, да, прежде всего растерянности среди писателей от известия об уходе Николая Фокина… С тех же пор помню его стихотворение «Посошок», давшее название первому и единственному при жизни «самодеятельному» сборнику, но по которому он, между прочим, был принят в Союз писателей России на Всероссийском совещании молодых писателей в Москве, вместе с замечательным (и тоже ведь ненадолго пережившим Фокина) прозаиком Михаилом Жаравиным. Я напомню это стихотворение, наверное, не лучшее в его творческом багаже, но, что называется, «программное»…

Посошок

У меня в руках котомица

Дивной вышивкой украшена.

Я шагаю по околице

Незаросшей тропкой Яшина.

Кто он был – поэт, крестьянин ли?

Где он жил – в Москве ли в Вологде?

Этот чудный северянин,

Что стихами околдовывал.

А расшитую котомицу,

Посошок, резьбой украшенный,

Поднял я у той околицы,

Проходя тропинкой Яшина.

И раздвинулась околица,

Поклонилась мне и молвила:

«Если взял ты, брат, котомицу –

Спой мне так, чтоб слушать стоило.

Собираясь в Можайское, на вечер памяти Николая Фокина, я решил поговорить о нем с Александром Цыгановым, хорошо знавшим Фокина. Вот что он рассказал…

- Познакомились мы с Колей Фокиным на одном из областных семинаров для молодых авторов. Он, конечно, сразу обратил на себя внимание колоритной внешностью – крупный, видный, в кирзовых сапогах. Стихи читал тоном безапелляционным – так будто все это уже признанное. Тогда, в молодости нашей, еще чувствовалась в его стихах некоторая художественная приблизительность, но все это искупалось его чтением своих стихов – напористостью, стремительностью, какой-то уже решенностью. Он пытался свою неуемную энергию вместить в стихотворную строку, но тогда ему еще не хватало ни мастерства, ни опыта. Но он не был позером, когда читал свои стихи, он будто из души их выкидывал. Потом, с каждым семинаром, его стихи становились интереснее.

- Когда я уже служил в колонии, - продолжал свой рассказ Александр Цыганов, - и мне дали комнатку – ко мне ходили местные жители, ребята. И один из них мне как-то сказал, что он жил в Вологде и в  общежитии какого-то завода он познакомился с поэтом Николаем Фокиным, и Фокин читал стихи, которые забирали за душу…Да, Коля брал своей энергетикой. Своим присутствием. Его стихи были неразделимы с самим Фокиным… Помню, однажды он приехал в Вологду, пришел в отделение Союза писателей на Ленина-2, это был год, примерно, 87 или 88, со своей женой Валентиной, видно было, что она готова за ним в огонь и в воду, вообще, они были похожи друг на друга, каким-то внутренним единением. И он сказал тогда: «Мы тут сидим по деревням, а Цыганов написал рассказ «Картошка». И прочитал стихотворение «Картошка», мне посвященное. Потом в своем сборнике он это посвящение снял. Думаю это связано с тем, что однажды, уже позже, он принес мне и прочитал свою поэму. Она была очень «сырая». Я ему честно сказал, что поэма слабая, с ней надо работать. Он промолчал, ничего не сказал на это, он, иногда, умел себя сдерживать. Но некая обида, видимо, осталась и выразилась в том, что он снял посвящение. Но я снова вспоминаю, как он пришел в Союз с женой, в тот момент в кабинет вошел Виктор Коротаев, все обрадовались. Виктор Вениаминович тоже обрадовался, он Фокина любил, да Фокина все любили. Он везде заходил, говорил: «Я Фокин», и часто думали, что он родня Ольге Александровне Фокиной. Он, насколько я знаю, сам пришел к ней на знакомство, ворвался как ураган, читал Ольге Александровне свои стихи… Он, вообще, был компанейский. Со всеми себя чувствовал запанибрата, не деликатничал особо. Но в этом ничего плохого не было – такой характер у него. Он не умещался в рамки, заполнял все своим присутствием. Все это было для него очень естественно. И вот мы в тот раз пошли в гости к Виктору Коротаеву. Они сошлись по духу – два деятеля, неуёмных, стремительных, чем-то похожих по своей неудержимости. Мы там хорошо посидели. Меня удивляло все это – вроде бы знакомство, беседа, ни к чему не обязывающие, вдруг все перерастает в какой-то ураган, неуемную дружбу… Вот Коля этим и запоминался.

- Уже, в более позднее время, когда он Сокол сменил на Нюксеницу, вышла у него самодеятельная книжечка «Посошок». Я книжку почитал, полистал, мне стало немножко грустновато и по факту издания, и по подбору материала, очень беспорядочному, стихам нужен был, конечно же, редактор, с ними бы поработать - книга была бы намного интересней. Но в то же время на правлении Вологодского отделения Союза писателей встал вопрос, кого отправить из молодых авторов на семинар в Москву. И я предложил Фокина. Это был девяносто четвертый год. На тот же семинар в Москву поехал тогда и прозаик Михаил Жаравин. И мне сказали, зная его неуемный характер: «Ну, смотри. Ты отвечаешь за Фокина» Вокруг него всегда возникали какие-то эксцессы. Но я настоял. Он на этот семинар поехал, и там его приняли в Союз писателей. Оттуда он вернулся, как это ни странно звучит, пешком. Он где-то сошел с поезда, то ли потерял сапоги, то ли что… босиком пришел в Вологду. Здесь опять был какой-то конфликт. Мне укор был, что в Москве из-за Фокина шум-гам был. «Но ведь его приняли в Союз писателей», - отвечал я.

И он уехал к себе в Нюксеницу. Коля любил писать письма, в которых обычно и новые стихи озвучивал. Однажды мне пришло от него письмо, которое меня очень обеспокоило. Он писал, что в Нюксенице в милиции его сильно избили, что он решил переехать в Можайское, просил помочь деньгами. Я нашел денег, пошел на почту, чтобы отправить ему, и тут мне попались по дороге писатели Александр Грязев и Виктор Плотников. «Ты куда?», - спрашивают. Вот, говорю, так и так… Тут же все скинулись. Я послал ему этот перевод, написал: «Коля, береги себя, посылаем деньги, не тяни, переезжай». Он в тот раз не переехал, хотя чувствовалось, что он не шутит и, действительно, готов переехать. В это время из Москвы прислали его писательский билет, и мы положили билет в сейф, чтобы при первой же возможности вручить билет Николаю, сообщили ему об этом в письме. То есть у него уже начиналась профессиональная творческая жизнь. И вскоре пришла весть из Нюксеницы, о том, что его не стало… Конечно, какие-то нехорошие предчувствия по поводу Николая были – он всегда шел по какой-то невидимой грани, которая невольно пугала. Когда мне об этом сообщили – было очень тяжело, горько. И даже сразу не поверилось. Но, к сожалению, это подтвердилось... Многие его проблемы были от его характера – не злого, а… широкого. Он был готов со всеми дружить, помогать, куда-то бежать в любое время… После гибели Коли, в Нюксенице местная общественность стала собирать деньги на памятник и на книгу. Обратились к Ольге Фокиной, она собрала и отредактировала книгу, которая называлась «Стихи», была отпечатана в областной типографии, хорошее было издание. Жители Нюксеницы чтят его, как своего земляка, это ведь о многом говорит. И в Можайском его помнят и любят. Он везде был нужен. Такие люди, как Николай Фокин, в чем-то опережают свое время. Он как будто подзаряжал людей. Его стихи были включены в альманах «Литературная Вологда» и «Вологодский собор». Я думаю, дай Бог вот такой незамутненной творческой судьбы всем бы писателям.

2.

С Марией Ивановной Теребовой мы встретились и тут же познакомились на крыльце Вологодского отделения Союза Писателей и литературного музея на Герцена-36. Сюда должна была подъехать машина, на которой мы и поехали в Можайское на вечер памяти Николая Фокина.

- Я из Нюксеницы, - рассказывала Мария Ивановна, - возглавляю комитет по увековечиванию памяти Николая Васильевича Фокина. У нас в школе уже давно, с 2002 года действует музей Николая Фокина. В 2002 году на средства почитателей его творчества была издана Книга «Стихи».То есть, была объявлена подписка, люди давали деньги на один, два экземпляра… И книга была издана тиражом тысяча экземпляров, под редакцией Ольги Фокиной. Я приехала сюда не только для того, чтобы рассказать, что мы сделали по увековечиванию памяти Фокина, но и обговорить вопрос об издании новой книги, потому что найдены его не публиковавшиеся рукописи. Нынче, к его юбилею, мы издали диск песен на его стихи. И диск песен на его стихи выпущен в Соколе, он ведь и там жил…

- Как к нему относились люди-то в Нюксенице? Я знаю, что он часто попадал в какие-то переделки… - спросил я.

- Люди к нему относились хорошо, он человек доброжелательный был. Николай Васильевич не очень любил власть за отношение к простым людям и откровенно об этом говорил и писал, и это, конечно, не всем нравилось. Но люди его очень уважали. Работал он и в редакции, и в мелиорации, при Доме культуры работал... Он так тонко чувствовал и знал природу. В стихах это все проявлялось. Однажды я позвонила ему и попросила написать стихотворное поздравление для сына. Он спросил, сколько исполняется лет и в каком месяце день рождения, и положил трубку. Через пять минут звонит и диктует:

Июль туманом застилает

подкошенных ромашек цвет,

А жизнь лишь только начинает цветенье

В восемнадцать лет.

И этот день счастливой даты,

Как первый стог среди полей,

Не предвещает пусть утраты тебе,

Наш дорогой Сергей.

… Тут подъехала «Газель», а в ней уже были Ольга Александровна Фокина и Татьяна Георгиевна Короткова. Присоединились к нам девушки – сотрудницы литературного музея, и покатила машина в недалекое село Можайское…

3.

Я впервые оказался в этом старинном здании, в котором когда-то жил знаменитый естествоиспытатель Можайский, а потом, гораздо позже, провел детские годы и поэт Николай Фокин.

По асфальтовой дорожке я пошел вкруг усадьбы и за домом, где на покато сбегающем к дороге склоне растут сосны, да грустные в это время, без листвы, кусты сирени, увидел красногрудого снегиря. Он сидел  на мокрой ветке, как фонарик… Будь я поэтом, таким, как Николай Фокин, я бы написал об этом живом фонарике, осветившем грустный осенний день. Да, Фокин бы смог, природу он, действительно, чувствовал, и жизнь свою, судьбу, душу, через отношение к природе показывал. Вот, например, его стихотворение, посвященное Юрию Ледневу:

У ручья

За молодой лесочек

Уйду своей тропой.

Соловушка – звоночек,

По следу мне запой.

Нам занимать не надо

Мелодию ничью –

Здесь прогонял я стадо

К гремячему ручью.

Нас ручеек свободный

Прохладой привечал.

Водицею холодной

В лучах зари журчал.

Стояло долго стадо

Над светлою водой…

О той былой прохладе,

Соловушка, не пой!

В источник первородный

Гляжусь сегодня я –

Улыбка та же вроде –

Да радость не моя.

Посмотрел я и скромную музейную экспозицию, посвященную Николаю Фокину, альбомы с фотографиями… И сам вечер прошел трогательно.

Надежда Александровна Садокова, директор музея рассказывала:

- Родился он здесь, тогда еще в «сельце Котельниково», как всегда он уточнял, здесь в этом доме прошло, его детство. В то время это был еще жилой дом. Но и позже он часто сюда наведывался. У нас сохранились в рукописях его стихи. Он в своих стихах многое предсказал…

Людмила  Ивановна Хомякова, преподаватель русского языка и литературы из Непотяговской школы, рассказала о работе со школьниками по изучению творчества поэта-земляка:

- Творчеством Николая Фокина мы начали заниматься, примерно, восемь лет назад. У нас в руках была единственная книга «Посошок». С ребятами на уроках краеведения мы анализировали стихи, потом Женя Волкова написана исследовательскую работу, которая была оценена очень высоко, заняла в районе первое место. Встречались с родственниками, с его любимой тетей Тамарой Никандровной, которая его воспитывала, выясняли детали его биографии, установили связь с Нюксенским районом, где тоже ведется большая работа по изучению и сохранению творческого наследия Николая Фокина. К пятидесятипятилетию мы с ребятами при помощи Дома культуры поселка Непотягово подготовили литературно-музыкальную композицию.

Школьники – большие и маленькие, читали стихи Николая Фокина, исполнители из Дома культуры пели песни…

Ну, разве может не тронуть душу, например, такое:

О светлый день, о резвое начало!

Поток забав, лавина звонких игр.

Мячом по лугу детство простучало,

И закатилось в запредельный мир.

Но и оттуда озаряет душу

Оно своим задиристым лучом.

И я иду опять деревья слушать,

К которым наши годы не причем.

Татьяна Георгиевна Короткова, не только прочитала стихи и исполнила песни, но и сказала хорошо:

- Я начала читать книжку «Посошок» и не могла остановиться, пока последняя страница не была прочтена. Я его душу представила, мятущуюся, израненную, так глубоко чувствующую, каждый лютик, каждую рытвину в земле. Как он душей приникал ко всему, что больно было… «И я вот думаю напрасно, я смуту пестую в груди, ведь даже в самой страшной сказке конец хороший впереди». Вот и соединилось страшное в конце его жизни, и то, что мы сейчас все вместе будем хранить память о нем.

Поделилась своими воспоминаниями и мыслями о творчестве и Ольга Александровна Фокина:

- Я чувствую большое волнение, потому что оказалась в гостях у Николая Васильевича, в доме, где он родился. Сам он у меня в Вологде бывал неоднократно, пивали мы с ним чаи, разговаривали о жизни. Я, бывало, по-матерински давала ему советы, которым он не очень следовал, потому что у него была своя концепция жизни. Я до сих пор помню первое наше знакомство. Это было то ли в Соколе, то ли где-то еще. После выступления ко мне подошел молодой человек, немножко робея, представился, назвав мою фамилию. Я вздрогнула – вдруг родственник, оказалось, что однофамилец. Но, говорят, что когда он бывал в Вологде в больнице, он выдавал себя за моего родственника, возможно, чтобы к нему лучше относились доктора, и я была бы рада, если ему это, действительно помогло. У меня к нему, и правда, очень родственное отношение. Я полистала музейные  альбомы и увидела, что Никандр Фокин, дедушка Николая девятьсот первого года рождения и в сорок втором году его не стало, а мой отец тоже девятьсот первого года рождения и в сорок третьем году его не стало. То есть и здесь какое-то совпадение. Кроме того, у меня был старший брат Николай, не задолго до появления на моем горизонте Коли Фокина, брат умер. И мне как-то даже казалось, будто брат мой пришел, пусть и моложе… Еще один момент, моя дочка Инга Чурбанова училась в Москве в аспирантуре, а в это время Николая Фокина приняли в Союз писателей и нужно было получить членский билет. У Коли, наверное, не было денег, чтобы поехать туда, и билет его взяла Инга и привезла. Потом билет его лежал в Вологодском отделении Союза писателей. Но, к сожалению, Коля его в руках так и не подержал. Было очень горькое известие о его смерти. Потом я узнала, что в Нюксенице энтузиасты, поклонники таланта готовят его книгу. Они приехали в Вологду и стали просить меня, быть редактором этой книги. Я никогда не редактировала никого, поэтому мне было очень трудно согласиться, но сказали – только вы и никто. И мне пришлось углубиться в массу привезенных черновиков… Конечно, у всех у нас полно не совершенных строк… Коля многого не успел, многое недоделал… Я взяла на себя смелость даже дописать некоторые строки, что-то поправить. Но я знаю, что он бы не обиделся, потому что наши музы родственны, он человек того же направления, сельский парень, который любит все живое, он чувствовал трепет каждой травинки, каждой живой души, ему понятны были все сельские занятия. И я думаю, что я не испортила его  стихотворения тем, что где-то делала свои связочки… И в результате стараниями подписчиков, энтузиастов, книга была издана. Я была в Нюксенице на презентации этой книги. Стояла у его могилы, познакомилась с прекрасными людьми, которые там занимаются сохранением памяти о нем. Я низко кланяюсь за то, что жители Нюксеницы так тепло, так по доброму относятся к этому человеку. Я помню еще трогательное отношение к нему Лидии Тепловой одной из лучших вологодским поэтесс. На одном из совещаний молодых авторов, один из столичных гостей, известный поэт Виктор Кочетков, покритиковал Колю за позицию, как ему показалась легковесную по отношению к женщинам, он начал его учить жить. И тут Лида Теплова, не убоявшись седовласого Виктора Кочеткова, с дрожащим голосом кинулась на защиту Коли. Убеждая, какой Коля замечательный человек и поэт…То что стихи его помнят, читают и поют, говорит о том, что этот человек не зря пришел на Землю, творчество его останется, и спасибо вам за память о нем.

Затем Мария Ивановна Теребова передала привет от поклонников творчества Николая Фокина из Нюксеницы и пригласила к сотрудничеству по изданию новой книги поэта.

Узнал я, что именем Николая Фокина названы улицы в селе Можайское и в Нюксенице. Как тут не повторишь, вслед за Александром Цыгановым: «…дай Бог вот такой незамутненной творческой судьбы всем бы писателям».

Горько отзывается в сердце стихотворение Николая Васильевича Фокина:

«На золотом крыльце сидели», -

Слышу под шепот весенней капели

Детской считалки родной говорок:

- Кто ты?

- Царевич!

- Поди за порог!

Вышли «цари», «короли» из игры,

Остановив свою жизнь до поры.

Водкою горькой ли, острым ножом

Судьбы оборваны – лихо живем!

Тихо ступаю погостной тропой.

Те, кто считались, - лежат подо мной.

Молча стою в поминальном кругу.

Очередь чья? Сосчитать не могу!

"Литературный маяк" - май 2018

Вышел из печати майский номер «Литературного маяка».

https://vk.com/doc320010262_466083955?hash=6557d4cb6aa8bcce32&dl=092caf14684edefeaf

Май – месяц памяти о великой Победе. И номер открывается рассказом о новой книге Михаила Сопина, сыном полка прошедшего огонь войны. Книга издана благодаря подвижническому труду вдовы поэта – Татьяны Петровны Сопиной. В этом номере газеты можно прочитать и подборку стихотворений из книги Михаила Сопина «Снега и синицы».

Известный современный поэт и литературовед, составитель и издатель ряда антологий русской литературы Борис Лукин в интервью Дмитрию Ермакову рассказывает о работе над антологией поэзии, посвященной Великой Отечественной войне «Война и мир». Авторами первых пяти томов антологии стали и многие поэты-вологжане. Более подробно рассказывается о творчестве двух из них, мало известных на Вологодчине: Наталье Овчаровой и Екатерине Серовой. Причем, выясняется, что Наталья Овчарова некоторое время (до ухода на фронт) работала в районной газете «Красное знамя». Ныне это газета «Маяк». Так автор через десятилетия своими стихами вернулся в газету, где начинал творческий путь.

Ещё один материал номера рассказывает о сборнике «Всё сокровенней открывается Родина», посвящённом  писателю-участнику войны Ивану Полуянову. Сборник издан администрацией Нюксенского района и Нюксенской районной библиотекой.

В колонке редактора подводятся предварительные итоги областного литературного конкурса «Заветное слово». Конкурс собрал более 80 участников из 21 города и района области. Жюри приступило к работе по оценке поступивших работ. Победители конкурса будут объявлены 6 июня в Пушкинский день России.

Валентин и Валентина (рассказ к Дню Победы)

ВАЛЕНТИН И ВАЛЕНТИНА
Из цикла «Кружевные сказки»
В деревне Семёнково, что по Кирилловской дороге, жила в одной семье девушка. Валентиной звали. Кружева, как и многие в той местности, плела. Была там целая бригада кружевная, раз в месяц мастер ездил – работу кружевниц собирал.
Пришла пора – посватался к Валентине парень из той же деревни. Валентином звали. Давно он был Валентине мил, да и родители не возражали – хороший парень. В колхозе на тракторе работал. Вскоре и свадебку сыграли. Перешла Валентина к мужу в дом. А тот с одной матерью жил… Всё хорошо – жить бы да радоваться. Да месяца не прошло – война началась. Напали фашисты проклятые на нашу страну.
Много слёз было пролито, когда уходили парни и мужики на фронт. Ушёл и Валентин. А когда уходил, подарила ему Валентина платочек кружевной. «Храни его, и он тебя хранить будет», - сказала.
А вскоре пишет Валентин жене и матери своей – в танковую часть попал служить. С техникой-то он, тракторист, хорошо умел обращаться…
Как война-то началась – не до кружев стало. Все женщины да ребятня в колхоз пошли работать. Пахали на быках, боронили на коровах. Всю мужскую работу делали. А Валентина, как ни уставала, а и от кружева не отставала – от сна часок урвёт, а что-то поплетёт. Никому не показывала.
Воюет Валентин, бьёт фашистского зверя крепко. А платочек женин всегда при нём, у сердца. Механиком-водителем служил. Известное дело – при такой службе руки всегда чёрные, но ни одного пятнышка на платочке кружевном нет. Бережёт его Валентин, помнит слова Валентины.
Стали в деревню похоронки приходить. Рёв стоит. Многие погибли. А Валентина, то ли платочек кружевной, то ли судьба хранит – третий год воюет и ни одного ранения.
Но вот и от него перестали письма приходить, а до этого, каждую неделю писал. Две недели нет писем, месяц, второй уж месяц пошёл. Почернела от горя мать его, свекровь Валентинина. Держится, на людях слёз не кажет Валентина. Подрастает и сынок её, мужняя кровиночка – Ванюша.
Плетёт Валентина своё кружево, поёт колыбельную сыну, мужа вспоминает, верит, что хранит его её платочек.
… На Прохоровском поле близ Белгорода лоб в лоб сошлись советские танки с фашистскими. Страшная битва была. Одолела русская сила силу вражью, но и полегли многие. От прямого попадания  загорелся танк, которым Валентин управлял. Огонь уж к боекомплекту подбирается, а Валентин всё из пулемёта по врагу бьёт, даёт возможность своим товарищам из горящей машины уйти. «Строчит пулемётчик за белый платочек!..» - по-своему слова песни переделав, кричит, про подарок своей Валентины помнит. Из танка выпрыгнул – тут и взрыв за спиной раздался.
Очнулся Валентин уже в госпитале. Первым делом у санитарки про платочек спросил.
- Цел, цел твой платочек. Книжка красноармейская сгорела, а платочек цел, вон красота какая… - достала из тумбочки.
Взял в руку платочек Валентин – сразу, будто сил у него прибавилось. В тот же день санитарке и письмо домой продиктовал.
«Лежу я в госпитале. Твой платочек меня уберег…», - жене отписал.
… До Берлина Валентин дошёл, пронёс у сердца платочек, что Валентина сплела. Вернулся в родное Семёнково. Мать обнял, жену поцеловал, Ванюшку на руки поднял. Достал из кармана гимнастёрки платочек. А Валентина своё рукоделие, что всю войну плела, развернула: скатерть – а на ней танк со звездой, и буквы над ним: «Победа».
 

Огненные вёрсты сержанта Соболева

 
Огненные вёрсты сержанта Соболева

На голубой обложке обычной школьной тетрадки в клетку неровными буквами крупно выведено: «Соболев Анатолий Павлович, 1921 г. рождения».

Тетрадку эту принёс мне Павел Анатольевич Соболев. Сын. «Об отце никогда не писали, даже в районную «Книгу памяти» он не попал», - сказал Павел Анатольевич.

Ну, что же вспомним солдата Великой Отечественной войны, старшего сержанта, разведчика и пулемётчика Анатолия Соболева.

Вот данные из учетной карточки Кубено-Озерского райвоенкомата: место рождения – с. Новленское; год рождения – 1921, окончил 6 классов; место работы, должность – с-з «Новленский», рабочий; призван на действительную военную службу 16 сентября 1940 года, член КПСС с 1944 года, уволен в запас 23 мая 1946 года.

Он мало, по словам сына Павла, говорил о войне, не хранил ордена и медали. Известно, что за годы войны его дважды «хоронили» – первый раз в начале войны родным пришло извещение о том, что он пропал без вести; второй раз, уже во время освобождения Украины, была похоронка… Но он выжил и воевал до конца 1944 года, когда после ранения был отправлен учиться в Ярославское пехотное училище.

После демобилизации Анатолий Соболев жил в Новленском, работал в совхозе. Воспоминания о войне записал уже незадолго до смерти в 1984 году.  

Я с волнением открываю тетрадь и вчитываюсь… в память и боль.

Записи обрывочны, не всегда сохранена хронология, повествование ведется то от первого, то от третьего лица. При всей своей безыскусности, моментами, текст достигает высокой художественной силы. Впрочем, главная его сила как раз не в художественности, а в правде войны и подвига… Я старался, как можно меньше править текст и для удобства чтения разбил текст на главы.

А начну публикацию этой тетради с самой последней фразы, пусть она станет эпиграфом:

«Это очень малая доля действительности, ведь всё не опишешь, это взяты единицы, ведь каждый бой, каждое отступление или наступление длились днями, неделями. Это путь от границы и до границы».


Анатолий Соболев

Огненные вёрсты

1.

655 артиллерийский полк после ожесточённых боёв в приграничной зоне (наступление немцев в районе Львова), выходил из окружения. Не было фронта, враг был всюду. И только благодаря умелому командованию офицерского состава, стойкости личного состава, полк уходил из-под ударов немцев, и сам наносил врагу ощутимые удары. В батареях были в основном кадровые солдаты и офицеры.

Немцы, видя перед собой крепкую часть, мешавшую их быстрому продвижению, принимали все меры, чтобы уничтожить полк. Но полк выходил из-под ударов и появлялся там, где его не ждали, вновь уничтожая мелкие части немцев.

Тогда немцы бросили танки. Измученным, потерявшим счет дням, солдатам нужно было за короткую ночь сменить боевые позиции, соорудить ложные позиции, приготовиться к бою.

После артиллерийской и авиационной подготовки немцы бросили танки и пехоту на ложные позиции. А наши хорошо замаскированные батареи жгли немецкие танки с флангов, били с дальних огневых позиций…

2.

Так продолжалось много дней и ночей.

Когда немецкая пехота прорывалась к батареям, у орудий оставалось лишь необходимое количество людей, остальные – рядовые и офицеры – брались за винтовки. Отбивали атаки, переходя в рукопашную, которой немцы не выдерживали.

Тогда немцы, стянув крупные силы, решили уничтожить полк одним ударом. От захваченного разведкой немецкого полковника узнали, где намечалось нанести удар.

Перед нами было огромное болото. Приняли решение прорываться на лежневую дорогу через болото. Солдаты понимали в каком положении они находятся – оборванные, оглохшие, с кровоточащими, обмотанными бинтами ногами. Оставалось погибнуть или прорваться.

Мы вырвались на лежневку и оторвались от немцев. Следом за нами шли немецкие танки, машины полные солдат, цистерны с горючим. Они понимали, что мы не успеем перейти болото и развернуть орудия. Но мы успели…

Пропустили мотоциклистов, чтобы немцы не чувствовали опасности, и когда вся эта масса была в двух десятках метров стали в упор расстреливать. Сначала били по первым и последним танкам.

Было трудно понять, что происходит: горели танки, рвались цистерны с горючим, рвались снаряды, металась пехота и не найдя выхода бросалась в болото, где тонула или расстреливалась…

Но всё же немцы просочились через болото. Наших орудий там уже не было. Оставался лишь наблюдательный пункт, откуда вёл корректировку огня командир третьей батареи. Немцы были всюду, кругом. Я оказался последним, кто отходил от переправы и случайно оказался на наблюдательном пункте. Уже были приказом отосланы связисты. Я не смог оставить этого смелого человека, и он махнул рукой, мол, оставайся.

Немцы были кругом. Всё горело. Рвались немецкие и наши снаряды. Я не знаю, как смог выдержать, как мог расстреливать немцев, выходивших к наблюдательному пункту. Видимо, спокойствие и выдержка комбата передались мне.

И только когда комбат бросил трубку и сказал «пошли», я понял, что связи больше нет. Мы выходили сквозь разрывы снарядов, и только теперь я понял, почему были отосланы связисты – огонь батареи был вызван на себя.

Я не знаю название ближнего села, но запомнилась скала, откуда  вели корректировку огня, лежнёвка и болото.

Полк потерял много орудий. Вместе с орудиями погибла полностью 2-я батарея, чудом остался жив комбат Ковалёв. Но количественный состав полка не изменился, шло пополнение за счёт других, выходивших из окружения частей.

3.

Полк занял оборону у сёл Лески, Червонная Слобода, Измайловка с задачей не дать немцам прорваться к городу Черкассы и переправам через Днепр, не дать отрезать части, находящиеся на станции Смелой.

В первый день после артиллерийской подготовки немцы пошли в наступление, были подпущены на 200 – 300 метров и уничтожены пулемётно-ружейным огнём.

В течение недели немцы вели наступление, сосредоточив большое количество артиллерии и авиации.

С рассветом, как грибы вырастали немцы среди копен пшеницы. Шли несколькими эшелонами, во весь рост, пьяные, с засученными рукавами. С каждой новой атакой увеличивались груды трупов. По шесть-семь атак в день отбивали.

Но и ночью некогда было отдыхать: отрывались окопы, траншеи, разбрасывалась ползучая проволока.

Натягивалась проволока в 50 метрах от окопов, с таким расчётом, что подошедшие цепи путались в проволоке, теряли боеспособность и расстреливались из пулемётов и винтовок. Прорвавшиеся, уничтожались в рукопашной.

Била по немцам и тяжёлая дальнобойная артиллерия судов Днепровской флотилии. Может верно, а может, нет, что в тылу у немцев находился матрос, корректировавший огонь флотилии.

В течение недели полк удерживал оборону и только после приказа и высадки в тылу немецкого десанта, отошёл к Черкассам.

Ещё день полк держал оборону города и затем был переброшен на
левый берег Днепра.

При этом 230 человек оставались на правом берегу, заняв круговую оборону. Весь город уже был занят немцами. Но мост и несколько домов мы ещё сутки держали в руках, и только на второй день, когда были израсходованы патроны, без приказа (да и не от кого было его ждать) решили уходить. Мост был взорван. Уходить надо было вплавь.

Одной из групп командовал я. По договоренности был открыт огонь из пулемётов и винтовок. Мы знали, что сейчас немцы буду ждать нашей вылазки, и в этот момент и бросились к реке, выиграв несколько минут.

Мало кто надеялся переплыть Днепр под огнём, но другого выхода не было.

Немцы ворвались в наше расположение, когда мы были уже на середине Днепра.

Только 13 человек сумели переплыть Днепр. Может, ещё удалось кому-то спастись из оставшихся на берегу.

Вот эти 13 человек: старшина Мельник, заместитель командира полка Соболев, сержант Юшкевич, Путый, Колодецкий, Махилов, Селебенин, Стальцов, Дарунин, Жилов, Кравченко, Пилатов, Шурзаков.

Очень поредевший полк занял оборону на левом берегу Днепра и на острове. Немцы бросили на остров пехоту на лодках и плотах под прикрытием артиллерии и заняли берег острова, чему мы не очень препятствовали.

Они, уже чувствуя себя хозяевами, направились вглубь острова, но были встречены пулемётно-ружейным огнём, атакованы и сброшены в Днепр.

Больше 10 суток держался остров, много тысяч немцев нашли свой конец на острове и в Днепре…

4.

… Рота уходила в ночь.

Да, это была ночь, какие бываю на Вологодчине в осенние ненастные дни. Только ночь эта была не осенняя, а зимняя. Холод, изморозь, темнота… Всё слилось воедино и нельзя было ничего разглядеть за два шага.

Рота 5-го полка 226 дивизии уходила в тыл, чтобы внезапным ударом уничтожить гарнизон в селе Киселёво на другом берегу Донца. С ротой уходили три разведчика артиллериста с задачей, если роте удастся ворваться в село, уничтожить дальнобойные орудия немцев, которые методически, днём и ночью, обстреливали наши части. Если же не удастся занять село, то засечь  расположение батарей, чтобы уничтожить их с воздуха.

Это были кадровые разведчики, прошедшие путь от границы, бывавшие в десятках боёв в Карпатах, подо Львовом, Тернополем, под Черкассами, Белой Церковью, Кременчугом, Полтавой.

Двое – сильные, любящие риск.

Третий – совсем не похожий на них, молодой, очень спокойный, что-то детское было в нём. Не знавшие его старшие солдаты, иногда смеялись над ним, как над мальчишкой. Но в нужный момент он весь преображался, и вряд ли кто мог поравняться с ним в силе, ловкости.

Любое задание для него было одинаково важно: он узнавал передвижение и концентрацию немецких войск, расположение укреплённых пунктов.

Он мало рассказывал о том, что уже было – о боях, об окружении. Да и стоило ли об этом говорить…  Он помнил, сколько он потерял товарищей, сколько погибло земляков, помнил горящие сёла, в которых и солдат-то не было, помнил пленных, которых давили немецкие танки. Потому то он и считал каждое задание ценным. Вёл наблюдение в тридцатиградусный мороз, и ничто не оставалось незамеченным. Подползал к самым огневым точкам немцев для корректировки огня, чтобы артиллерия без большого расходования снарядов уничтожала их.

Помощником его был замечательно смелый солдат, киргиз Аджибек Кушалиев, 1921 г. р.

Они уже дважды ночью ходили к немцам, чтобы сжечь мельницу, с которой немцы вели корректировку огня. Мельницу сожгли, а батареи всё продолжают посылать свой смертоносный груз…

И вот рота перешла Донец, пересекла передний край обороны немцев. Проводником был местный житель.

Село возникло неожиданно. Вместе с этой неожиданностью заговорили пулемёты, воздух разрывали немецкие гранаты.

Сразу на снегу осталось много убитых и раненых…

Он лежал, ждал. Коченели руки и ноги, а батареи всё не открывали огонь. Два часа показались вечностью. Надо было уходить, но как уйти, не выполнив то, за чем шёл?..  Вспомнились слова генерала Горбатова: «Я надеюсь на вас, сынки». И как бы угадывая желание разведчика, ударили немецкие батареи. Совсем рядом, у церкви, ниже по Донцу.

Можно было уходить, но встать и уйти не так-то просто. Не было никаких сил подняться: шинель, сапоги – всё смёрзлось единой льдиной…

Вспомнился начальник связи полка Мурзаков: человек беспредельной храбрости, и казалось заговоренный от пуль, он всегда находился там, где трудно, где опасно. Они тогда, отрезанные от своих, отбиваясь, выходили из занятого немцами села. Тогда он, сержант-разведчик, предложил просто занять круговую оборону и отбиваться до последнего, как это делали многие. Но Мурзаков сказал: «Нет, так не пойдёт, Соболев. Какая польза, что ты, убив трех-четырех фашистов, сам погибнешь? Надо выходить. Ведь нужен ты будешь, ведь ты разведчик, артиллерист». И они пошли на прорыв. Тогда-то и свалила лейтенанта Мурзакова пуля. Прямо под обстрелом и захоронили они его в саду, очень мелко, надеясь, что гражданские перезахоронят…

Всё это встало в памяти, придало сил, помогло подняться из ледяного плена. Надо было дойти, во что бы то ни стало. Спирт согревал и помогал, и он шёл быстро (так казалось ему). Сколько было времени, он не знал. Но стало ещё темнее – верный признак скорого рассвета. Изредка попадались  замёрзшие трупы пехотинцев из роты, с которой он шёл в тыл. Один, как показалось ему, пошевелился. Да, это был ещё живой Колодецкий! (Из Тихвина).

Он не мог оставить его. Сперва нёс как мешок на спине, потом волок прямо по снегу. Думал: только бы дойти до леса, до погребов – места, куда часто ходил, откуда хорошо  была видна и немецкая сторона и наша.

Шесть километров ещё было до своих. «Успеем ли, дойдем ли?..»

Как будто подслушав его мысли, Колодецкий сел на снег. «Иди, тебе надо дойти. Я отдохну и приду».

Нет, если оставить, он уже никогда не придёт… Погреба лесника уже метрах в 500.  Надо обязательно дотащиться туда, там больше возможности спасти Колодецкого.

Сколько времени, сколько силы потребовалось, чтобы пройти эти 500 метров по пояс в снегу с шестипудовым человеком… Но и в погребах ничего утешительного не было: заготовленные дрова и солома не горели, спички отсырели… С трудом разожгли костёр. Но надо было уходить, ведь немцы могли явиться в любой момент. Как это было несколько дней назад здесь же, когда они с Кушалиевым только чудом выбрались на санях, в которых была стереотруба – помогли тёмная ночь, да умная фронтовая лошадь.

Но вот на верху зашумело. Много ног шло к погребу. Вот и конец… Взяв гранаты и «парабеллум» встал у входа…

Но услышал голоса своих, скрип саней. Аджибек Кушалиев не захотел верить в его смерть и приехал встречать. Вместе с ним были командир взвода Орлов и комбат Смирнов.

5.

... О чем думает солдат на берегу чужой реки, может, о далёкой реке Ельме на которой родился и выро, которая так часто вспоминается, и которая не похожа ни на одну из виденных рек…

… 875 полк 226 дивизии сформировали из остатков отходящих частей, пополнили казаками. Дивизия держала оборону на Донце, чтобы перейти весной в наступление.

Солдаты, частью ещё с первых дней войны; казаки – люди не молодые, не хотевшие терять свою славу. Творили неимоверное: взвода, отделения, а иногда просто группы, где были и связисты, и пехотинцы, и разведчики, и артиллеристы, уходили в тыл и вырезали гарнизоны немцев, не были препятствием ни минные поля, ни проволочные заграждения…

Всё это встаёт перед глазами: бой за Рубежное, немецкие танки и автоматчики, прорвавшиеся в тыл. Надо было спасать из-под огня орудия. Люди падали, лошади выбивались из упряжек, но орудия были спасены.

Много людей осталось лежать там навсегда. Остался и молоденький наводчик, принявший на себя танки (пока остальные отходили): три танка расстрелял, а четвёртый взорвал вместе с орудием. Кто он был, так и осталось неизвестно… Много раз спрашивал себя: смог бы ты поступить так? Наверное бы, не смог… Хотя мне приходилось подбивать немецкие танки под Кременчугом, когда 150 солдат задерживали немцев, чтобы дать развернуться своей артиллерии. Половина солдат погибла, но и много вражеской пехоты и 10 танков были уничтожены… Но то был массовый героизм, а здесь один на один с танками…

… Большое майское наступление, так хорошо начавшееся, привело к окружению, из которого полк вырвался только благодаря спаянности. Весь состав был сконцентрирован у орудий, пробивались вплоть до рукопашного боя, как на границе в 1941 году.

Разбив наше наступление, немцы с марша хотели форсировать Донец, и на одном участке переправились. Наша пехота не могла сбить немцев, так как они создали сплошной огневой вал. Надо было, во что бы то ни стало, остановить накопление немцев и не дать им построить переправу.

За одну ночь был построен наблюдательный пункт на расстоянии 400 – 500 метров от немцев. Здесь и поселился бессменный (или как его окрестили «безнадежный») гарнизон из 4 человек: двое разведчиков, двое связистов. Мало было надежды выйти живыми из этого убогого убежища.

В течение двух недель они вели корректировку огня по скоплениям немцев, по плотам с пехотой и лёгкими орудиями, зная, что если немцы их обнаружат, то не отпустят живыми.

Шесть раз за эти дни немцы наводили переправу, и шесть раз её разбивала наша артиллерия…

И халатность связиста (закуренная папироса) едва не стоила им жизни. Первые снаряды показали, что они обнаружены, и выход один – уходить. Двое ушли, а он с виновником обнаружения остался ещё, пока не была перебита связь.

Они уползали под сплошным огнём. Молоденький связист за полчаса стал белым, как лунь.

Уже недалеко от леса, что-то тяжёлое ударило по спине…

Через две недели он пришёл проведать свой наблюдательный пункт, немцев уже не было, и на той стороне снова стоял их 5-й полк. Вся местность была будто перепахана, очень много железа пришлось на четверых солдат. Но, как оказалось, они могли даже не уходить – ни один снаряд не попал точно в цель – в их укрытие.

6.

24 июня перед рассветом танковым ударом немцев 5-й полк был полностью уничтожен. Отступать было некуда – позади река. Солдаты гибли под гусеницами танков, подрывая их вместе с собой, в упор расстреливая из 45-миллиметровок  и противотанковых ружей. Никто не хотел сдаваться. Выжили не многие.

Это было третье окружение, и на этот раз не дивизии, а армии. Окруженные бились насмерть. Патроны и снаряды кончились, продуктов не было. Пробивались на восток ротами, батальонами, полками. Шли в штыки. Гибли в рукопашных схватках. Кругом были горы трупов…

Горели танки, горели хаты, горела степь. Мелкими группами они пробирались через немецкие тылы. Ночами шли, днём пряталдись в оврагах. На десятый день он и разведчик Анохин – оборванные, голодные –  за Осколом вышли к своим.

Это был 218-й запасный полк. Оружия у них не было, состав полка разношерстный. Каждый день забирали на передовую танкистов, пулемётчиков, «пэтээровцев», стрелков. Взяли и Анохина. Только его никто не брал – разведчики-артиллеристы были на особом учёте.

Кругом шли бои. Что они могли сделать без оружия, если прорвётся немец? – вот что тревожило солдат…

Фронт подошёл к Дону. Отрезанные от переправ части, переплывали реку на плотах. Немецкие самолёты, волна за волной, бомбили, на бреющем полёте обстреливали Дон.

Два раза он переправлял лошадей на тот берег: жалко было оставить. Первые шли плохо, метались от взрывов, выскакивали обратно на берег. Зато последние, как бы поняв, где спасение, сами потянулись за верховым.

Дважды переправил за Дон по три человека на плоту… И ещё раз отправил плот с тремя солдатами и со своей одеждой. Один взрыв – и ни плота, ни солдат, ни одежды….Впервые так жутко стало – один на один с тёмной ночью, раздетый, без оружия… Сумеет ли ещё раз переплыть реку?..

Дон нёс трупы людей и лошадей, полуразбитые плоты. С одного плота он снял пулемет «Максим», ленты к нему и вещмешок с одеждой…

Плотик развалился у противоположного берега. Не было уже сил бороться. Встал. К счастью, оказалось, что на отмели…

7.

… Взвод, оторвавшийся от своей части, шёл уже много дней. Давно кончились продукты, и солдаты питались мороженой прошлогодней картошкой, которую собирали на пепелищах сёл.

Несколько дней мела пурга, сбивая с ног, а взвод шёл и шёл. Обессиленные, перемороженные Сталинградскими степными ветрами и морозом, падали и снова шли. Казалось, пурге и дороге не будет конца. Только на двенадцатые сутки стали появляться деревни, наполненные больными, обмороженными, тифозными…

Однажды ночью взвод зашёл в деревню, которая оказалась занята немцами. Немцы тоже гостей не ожидали, чувствовали себя в полной безопасности.

Только очень осторожный отход мог спасти взвод от уничтожения. Минуты решали всё. Если увидят в чистом поле – уничтожат наверняка. Поэтому решили, пользуясь внезапностью и темнотой отбить несколько домов и укрепиться в них. Внезапная атака ошеломила немцев, они не  знали, что атакует небольшое подразделение, и ушли из села, не оказывая сопротивления. Впервые за 14 суток взвод находился в тепло натопленных домах.

Двое последующих суток немцы обстреливали и атаковали село, но безуспешно.

Здесь геройски погиб Дмитрий  Жидких (Тульская обл., пос. Глушково, похоронен среди деревни)…

8.

… Батальон 37 гвардейской дивизии, вклинившись в расположения немецких частей, потеряв много личного состава и не имея сил продвигаться вперёд, занял оборону.

Но можно ли это было назвать батальоном полторы сотни пехотинцев и роту пулемётчиков?.. Правда, они были хорошо вооружены: имели 4 «Максима» и два ручных пулемёта.

Линии обороны наша и немецкая проходили в лесу на расстоянии 100 – 150 – 200 метров.  Немцы, зная о малочисленности батальона, тревожили днём и ночью. Они вызывали ответный огонь наших пулемётов, чтобы в нужный момент их уничтожить. И это им частично удалось.

Я знал замысел немцев и кочевал с пулемётом, не открывая огонь с основной огневой точки.

В один из мартовских дней немцы обрушили на нас шквал огня из тяжёлых и лёгких орудий, чтобы выбить нас с этой важной позиции.

Падали вековые сосны, качалась под ногами земля, расчеты не выдерживали и отходили. Но немцы, боясь пулемётного огня, всю массу пехоты бросили туда, где была моя огневая точка, уверенные, что там не должно быть пулемёта.

В расчёте я мог надеяться на одного сержанта сибиряка, уже немало повоевавшего. Остальные были ещё новички – два уйгура (китайцы) с 1927 года рождения.

Пять раз немцы поднимались в атаку, пять раз ложились. Но такой большой массе людей трудно сразу остановиться, и мы расстреливали их в упор. Только небольшое их количество прорвалось вглубь нашей обороны, но тоже были уничтожены.

А парнишки не растерялись в момент, когда секунды решали исход: подносили патроны, заряжали пулемётные ленты.

Мне бы хотелось узнать о судьбе этих людей: Сергей Кудрявцев – сибиряк, 1920 г. р.; двое уйгуров 1927 года рождения, оба ранены в ноги 24 июня 1944 года.

Не было возможности перевязать и перенести раненых вглубь обороны: наш расчет был на открытой местности в 100 – 200 метрах от немецкой линии. Спасти раненых можно было только, выбив немцев с их позиций. Мы пошли в атаку. Я был ранен на бруствере немецкой траншеи. Всего было более 400 раненых, но немцев выбили, отрезав Бобруйскую группировку.

Ровно через два часа немцы пошли на прорыв. Они шли уверенно, не спеша, зная, что им противостоит горсть раненых.

Мы решили умереть достойно: кто мог стрелять, кто ещё мог держать винтовку, гранату – все приготовились, как можно дороже отдать свои жизни.

Начался бой. Я стрелял из пулемёта. Но не мог один мой пулемёт остановить тысячную массу немцев…

И только катюши, выехав из леса, залпом смели эту лавину. Всё решали секунды, немцы были уничтожены за 200 метров от нашей обороны. Ещё бы чуть-чуть, и мы попали бы под огонь своих…

… Комбат – Новиков, старшина Хитров – земляк…

Это очень малая доля действительности, ведь всё не опишешь, это взяты единицы, ведь каждый бой, каждое отступление или наступление длились днями, неделями. Это путь от границы и до границы.


На этом запись в тетради закончилась. Вечная память…

Материал подготовил к публикации Дмитрий Ермаков.

"Литературный маяк" - апрель 2018

Апрельский номер «Литературного маяка» открывает приглашение к участию во Всероссийских «Беловских чтениях», которые состоятся уже в пятый раз в октябре этого года, а в рамках чтений к участию в семинаре молодых авторов.

Беловскую тему продолжает новый рассказ Александры Мартьяновой (сестры В. И. Белова), создающей художественную летопись семьи Беловых.

Читатели смогут познакомиться с молодым поэтом, но уже джостаточно известным поэтом Григорием Шуваловым. Детство и юность его прошли в Шексне, а сейчас Григорий живёт и работает в Москве, недавно принят в Союз писателей России.

Продолжается публикация работ участников конкурса «Заветное слово».

Завершается выпуск новым рассказом Дмитрия Ермакова, посвящённым
Николаю Рубцову.

https://vk.com/doc320010262_464660341?hash=c696e1b69756f84c81&dl=e1957e69607a6a2cf4

Утро Пасхи

Дмитрий Ермаков
УТРО ПАСХИ
(рассказ старого вологжанина)
А это, братцы мои, мне ещё дед мой рассказывал…
В Первую Мировую войну он сначала на фронте был. Там попал под газовую атаку немцев. Чудом выжил, с тех пор всё покашливал...
В госпитале он в Петрограде оказался. Когда поправился, его уже на фронт не отправляли, остался в столице в какой-то запасной команде.
В феврале семнадцатого началось: «Свобода! - кричат. - Революция! Вся власть Советам!»
Было дело, и дед с красным бантом на серой шинели по Невскому ходил. Рассказывал, что был среди тех, кто Ленина на Финляндском вокзале встречал, это когда Ильич с броневика-то выступал…
И вот как-то раз пришёл в их казарму из Совета рабочих и солдатских депутатов человек, весь в чёрную кожу одетый. «Вам, - говорит, - товарищи, поручается ответственное задание – содержание под стражей граждан Романовых».
Не сразу солдаты и поняли, что это за граждане такие, потом уж сообразили, что это Царская семья. Царя-то его генералы заставили отречься от престола.
Поехали дед и его сослуживцы в Царское село. Тот, в чёрной коже, вместе с ними. Офицер, командир отряда, у них свой был. А «чёрный» - комиссаром стал.
Под казарму отдали им флигель рядом с дворцом. Там и жили, по очереди в караулы ходили. Много раз дед видел и Царя с Царицей и их детей – четырёх Царевен и Царевича.
Когда они выходили в парк на прогулку, бывало, солдаты их и задевали словом: «Ну, что, - мол, - граждане Романовы, нацарствовались? Пора бы вас и из дворца выселять!»
«Так выселяйте, братцы, мы теперь в вашей власти», - ответил однажды сам Николай – бывший Царь.
Один случай особенно запомнился деду. На Пасху было дело.  Стояли в карауле у выхода из дворца вдвоём – дед и ещё один, из тех, что любили над «бывшими» посмеяться. Смотрят, идут Царевич и сестра его, Анастасия. Алексей – мальчишка лет тринадцати, в солдатской форме, в фуражечке, сапоги у него блестят (говорили, что каждое утро вместе с отцом сапоги начищал). Идёт – улыбается, светлый весь, как лучик. Царевна – как яблочко наливное – плотная, румяная, улыбчивая…
- Христос воскрес! - Алексей им говорит.
- Воистину воскрес! - оба солдата ответили.
Но второй-то, что с дедом вместе стоял, тут спохватился, давай дразнить опять:
- Что ж, Алексей Николаевич, не пришлось тебе поцарствовать?
А Царевич, серьёзно так посмотрел, и говорит:
- Как же вы теперь без Царя-то будете?
Оба и обмерли. А на деда тут кашель напал, он сдержался, в кулак пару раз перхнул… А Настя, сестра-то Алексея, руками всплеснула:
- Да у вас же кровь! - платочек кружевной достала и сама кровь-то у дедовых губ вытерла… Хотя, какой он тогда дед был – двадцать с чем-то годов ему было.
- Вам, - говорит она, - надо в больницу, лечиться, а не на посту стоять.
А дед-от отвечает ей:
- Ваше Высочество, платочек-то испачкали…
- Ничего, я постираю, - она в ответ.
- Кружевной, платочек-то, такие у нас в Вологде плетут… Вот возьмите, будьте так добры, это моя матушка плела, мне дала, когда на фронт уходил, - и достал из кармана шинели платочек – материну работу.
- Какая прелесть!
Взяла Настя у солдата платочек, а ему свой отдала.
А Алексей всё это время позади стоял, разговор сестры с солдатом слушал.
- Спасибо, солдат, - сказал.
- Спасибо, передайте благодарность вашей матушке, - сказала и Анастасия.
И пошли по дорожке парка… А солнышко-то так и играет над ними – утро Пасхи…
Деда после того караула из этого отряда убрали, вернули в Петроград. А потом – Октябрьская революция, Гражданская война. Слышал он, что увезли  Царскую семью куда-то на Урал…А как узнал, что убили их всех, заплакал тайком, ведь служил-то он в Красной Армии… Мне, когда уже старый-старый был, рассказывал. Может, я и напутал чего, ведь и мне-то годов немало…
 

"Литературный маяк" - март 2018

Вышел мартовский номер «Литературного маяка».

В этом номере читатели вспомнят замечательного русского писателя – поэта, прозаика – Александра Яшина, 105-летие которого отмечалось 27 марта.

Много места в этом номере отдано участникам конкурса «Заветное слово»» - публикуются их стихи и рассказы.

Большая подборка стихов современного русского поэта Василия Мишенёва, живущего в Никольске. Это поэзия высшей пробы. Талант Василия Мишенёва отмечали Василий Белов, Виктор Астафьев, Сергей Чухин…

Детские рассказы Дениса Макурина (Архангельская область), набирают популярность, публикуются и в Москве, и… в Вологде. В «Маяке» опубликован новый рассказ этого талантливого автора.

Как всегда обращается к читателям в своей колонке редактор «Литературного маяка» Дмитрий Ермаков.

https://vk.com/doc320010262_462785752?hash=978c5549e3aebc9a92&dl=3c50206b73598f140b

Спешите делать добрые дела! (105 лет Александру Яшину)

«Спешите делать добрые дела!»

27 марта исполнится 105 лет со дня рождения выдающегося русского поэта и прозаика, уроженца Никольского района Вологодской области, Александра Яковлевича Яшина (1913 – 1968).

Александр Яшин занимает в русской литературе совершенно особое место. «Спешите делать добрые дела» или «покормите птиц зимой» - строчки простые, как «мороз и солнце – день чудесный», простые конечной, евангельской простотой.

Яшин известен и как зачинателей «деревенской прозы» - «Рычаги», «Вологодская свадьба»… Именно Александр Яшин поддерживал словом и делом Василия Белова, Николая Рубцова, многих других, в то время молодых, авторов.

Яшин прошел свой путь через деревенское детство, через войну, через славу… К чему? К тому самому подвигу, обреченность на который он осознавал, к подвигу покаяния и любви…

Д. Е.

* * *

Покормите птиц зимой.
Пусть со всех концов
К вам слетятся, как домой,
Стайки на крыльцо.

Не богаты их корма.
Горсть зерна нужна,
Горсть одна —
И не страшна
Будет им зима.

Сколько гибнет их — не счесть,
Видеть тяжело.
А ведь в нашем сердце есть
И для птиц тепло.

Разве можно забывать:
Улететь могли,
А остались зимовать
Заодно с людьми.

Приучите птиц в мороз
К своему окну,
Чтоб без песен не пришлось
Нам встречать весну.


* * *

Я обречён на подвиг,
И некого винить,
Что свой удел свободно
Не в силах изменить,

Что этот трудный жребий
Приняв как благодать,
Я о дешёвом хлебе
Не вправе помышлять.

Щадить себя не вправе,
И бестолковый спор
О доблестях, о славе
Не завожу с тех пор.

Что ждёт меня, не знаю,
Живу не как хочу
И ношу поднимаю
Себе не по плечу.

У бедного провидца
Так мал в душе просвет,
Что даже погордиться
Собой охоты нет.

А други смотрят просто,
Какое дело им,
Крещусь я троепёрстно
Или крестом иным.

Как рыцарь старомодный,
Я в их глазах смешон.
Да нужен ли мой подвиг?
Ко времени ли он?

Земли не чуя сдуру,
Восторженно визжа,
Ползу на амбразуру,
Клинок в зубах держа.
1966



* * *

...Подари, боже,
Еще лоскуток
Шагреневой кожи.

И женщины, женщины
Взгляд влюбленный,
Чуть с сумасшедшинкой
И отрешенный,
Самоотверженный,
Незащищенный.

Еще хоть одну,
С ее миражами,
Большую весну
С журавлями,
С ветрами.

С ее полноводьем,
И полногрудьем,
С разнопогодьем
И многотрудьем.

Еще сверх счета
Прошу у бога
Одну охоту,
Одну берлогу.

А там и до осени
Недалёко,
До золотоволосой,
До кареокой
С поволокой.
С многоголосьем...

А там прихватим зиму
Неукротимо...
1968



ПОСЛЕ СНЕГОПАДА
Снег, словно пыль с полочек,
С хвойных ветвей сбиваю.
Сколько я сосенок, елочек
За день освобождаю!

Как это славно, здорово:
Лес поднимает вершины —
Вскидывает головы
И разгибает спины.

Снежная пыль, как дыхание,
И заполняется воздух
Радужным сиянием,
Будто бы летом, в грозы.

В радуге, что в фейерверке,
И снегири,
И белки:
Сыплется, посверкивая,
В снег шелуха поделки.

Радужен даже валежник —
Вихрей нагромождения,
Речек крутобережных
Глинистые обнажения.

В радуге все как новое:
Скрыты следы порубок,
Ярки стволы сосновые,
Будто кирпичные трубы...

Лыжи скрипят кленовые.
Стынут щеки и губы.

С палкой бреду бамбуковой —
С пикой былинный витязь,
По деревцам постукиваю:
— Выпрямитесь!
— Разогнитесь!
1962

БОСИКОМ ПО ЗЕМЛЕ
Солнце спокойное, будто луна,
С утра без всякой короны,
Смотрит сквозь облако, как из окна,
На рощу, на луг зелёный.

От берега к берегу ходит река,
Я слышу её журчание.
В ней – те же луна, луга, облака,
То же мироздание.

Птицы взвиваются из-под ног,
Зайцы срываются со всех ног.
А я никого не трогаю:
Лугами, лесами, как добрый бог,
Иду своею дорогою.

И ягоды ем, и траву щиплю,
К ручью становлюсь на колени я.
Я воду люблю, я землю люблю,
Как после выздоровления.

Бреду бережком,
Не с ружьём, с бадожком,
Душа и глаза – настежь.
Бродить по сырой земле босиком -
Это большое счастье!
1962


СПЕШИТЕ ДЕЛАТЬ ДОБРЫЕ ДЕЛА
Мне с отчимом невесело жилось,
Все ж он меня растил -
И оттого
Порой жалею, что не довелось
Хоть чем-нибудь порадовать его.

Когда он слег и тихо умирал,-
Рассказывает мать,-
День ото дня
Все чаще вспоминал меня и ждал:
"Вот Шурку бы... Уж он бы спас меня!"

Бездомной бабушке в селе родном
Я говорил: мол, так ее люблю,
Что подрасту и сам срублю ей дом,
Дров наготовлю,
Хлеба воз куплю.

Мечтал о многом,
Много обещал...
В блокаде ленинградской старика
От смерти б спас,
Да на день опоздал,
И дня того не возвратят века.

Теперь прошел я тысячи дорог -
Купить воз хлеба, дом срубить бы мог.
Нет отчима,
И бабка умерла...
Спешите делать добрые дела!
1958
 

«Нет тех, кто не стоит любви…»

«Нет тех, кто не стоит любви…»
(о Башлачёве)
Был 1989, зима или ранняя весна… До окончания моей срочной службы оставалось меньше года. Поэтому-то и была возможность иногда посидеть в комнате, называвшейся в то время «Ленинской», полистать журналы. О!- журналы того времени: разрешённая «запрещённая» литература, разоблачения «сталинизма» и «застоя»… Не сразу, через пятые руки, но доходили те журналы («Огонёк», «Юность», «Смена» и т. д.) и до нашей казармы.
Наверное, один из таких журналов и читал я в тот день и час, когда мой земляк Олег Малинин сказал: «Вот, посмотри стихи…»
А я уже сам писал вовсю. Малинин-то и был первым терпеливым читателем и слушателем моих опусов.
И вот я читаю то, что он мне подал… «Грибоедовский вальс».
«В отдалённом совхозе «Победа»
Был потрёпанный старенький «ЗиЛ»,
А при нём был Степан Грибоедов,
И на «ЗиЛе» он воду возил…» и т. д.
Тут же, помнится, были «Петербургская свадьба», «Подвиг разведчика», ещё что-то…
Башлачёв!
Да-да не песнями – рвущими душу, а стихами, напечатанными строчками пришёл он ко мне. И он для меня был и есть, прежде всего – поэт (ну, какой уж он там, честно говоря, музыкант…), не «рок-поэт», не «бард»… Поэт.
В журналах, в одном за другим, появлялись подборки его стихов и первые статьи о нём. Я читал стихи, твердил их, переживал их как свои («но я с детских лет не приучен стоять в строю, меня слепит солнце, когда я смотрю на флаг…» - бормотал, в ожидании дембеля), тайком вырывал страницы со стихами и статьями.
А Малинин ещё рассказывал, что знал его, видел: Башлачёв бывал в Вологде, в общей компании с его старшей сестрой, и приходил к ним домой… И это казалось совсем уж несправедливо обидным – я мог бы с ним познакомиться, если бы он был жив, этот длинноволосый ангелоподобный парень, писавший: «Рука на плече, печать на крыле, в казарме – проблем, банный день, промокла тетрадь…» (Казалось бы, ну что такого в этих строчках? – а они завораживали).
В те дни я даже написал и отправил письмо в «Огонёк» с предложением поставить памятник Башлачёву. Тогда редакции журналов ещё отвечали на письма читателей. И надо было видеть лицо ефрейтора «почтаря», подававшего мне фирменный огоньковский конверт. А в нём бланк с печатными буквами: «Уважаемый… благодарим Вас за внимание к нашему журналу…»
Не верится, что это было со мной: и смешно, и грустно…
Потом, уже после армии, купил где-то (наверное, в магазине «Мелодия» в Вологде) пластинку «Время колокольчиков», слушал её на проигрывателе-инвалиде, и это было ещё одно потрясение…
В Питере купил книжку «Посошок» (в зелёно-чёрно-голубой бумажной обложке»). Сводила жизнь и с людьми, знавшими его…
В то время Василий Иванович Белов написал статью «против рока». Ну а ведь Башлачёв (как узнали никогда и не слышавшие его, почитатели-последователи Белова) – это же рок!
«Вот, посмотрите какие стихи…», - говорил я писателю, читавшему тогда все мои первые рассказы. «Нет, это плохо, это рок», - отвечал он.
«А деньги, что ж, это те же гвозди, и так же тянутся к нашим рукам», - читал я ему. «А почему деньги это гвозди-то?» - нарочито простецки спросил писатель. И я указал на распятие на стене его кабинета – вот гвозди!
Многое забылось, ушло… А Башлачёв всё рядом. И также вдруг обожжёт досадой – вот по этим ступеням он поднимался в квартиру моего друга, вот по этой набережной Шексны или Фонтанки гнал его снеговой ветер («…скатертью тревога!»)… А уже всё – не встретить, не повстречаться.
Я вот думаю, прочитал бы Василий Иванович его стихи, и сказал бы – да это же прекрасный поэт! Обязательно сказал бы, понял бы его. Белов на таланты и творческую дерзость был отзывчив…
А впрочем, что мне чужие мнения, если и сейчас волосы дыбом встают от этих слов:
«… Пуст карман. Да за подкладкою
Найду я три последних зёрнышка.
Брошу в землю, брошу в борозду –
К полудню срежу три высоких колоса.
Разотру зерно ладонями
Да разведу огонь да испеку хлеба.
Преломлю хлеба румяные
Да накормлю я всех,
Тех, кто придёт сюда
Рассеять чёрный дым…»
То ли это заговор-волхование, то ли молитва, я не знаю…
Вот если бы я сегодня встретил его, я бы, может, и сказал: «Ты подожди, потерпи… Сходи в церковь…»
А тогда я просто шептал вслед за ним: « тут дело такое… нет тех, кто не стоит, нет тех, кто не стоит любви…» И эти слова когда-то спасли меня. Я это точно знаю, я помню…
 

В деревне Большой Двор

В деревне Большой Двор
(из недалёкого прошлого)

… Вот и Большой Двор. Дома, которых теперь не так уж и много(около десятка, наверное), действительно большие, с обширными дворами, палисадами, огородами… Но чем ближе, тем явственнее, что большинство из них доживают свой век, еле-еле стоят… Но зато, крепко стоит посреди полумертвой деревни синий телефонный «колокольчик»…
Дом, к которому мы подходим, выделяется ухоженностью: чисто выкошенная, прибранная площадка перед крыльцом, аккуратные зеленые грядки в палисаднике… Детские игрушки под окнами, подсказывают, что приезжают сюда не только дети и внуки долгожительницы, но и правнуки… Здесь живёт Алевтина Владимировна Белякова. Сегодня ей исполняется 95 лет…
И вот отворяют нам дверь, и сразу таким душевным теплом повеяло:
- Здравствуйте, заходите… - будто бы только нас и ждала Алевтина Владимировна. - Это вы откуда такие хорошие?..
Зайдя в избу, рассказываем кто мы и откуда: я из газеты, ещё – работницы администрации района.
В избе уютно, прибрано. Хозяйка-печка чисто выбелена, на стенах фотографии в рамках, в красном углу – икона… Они похожи, эти деревенские избы, особенно те, в которых живут пожилые женщины. Невольно вспоминается мне баба Саня из отцовской деревни, прожившая около ста лет и тоже большую часть жизни без мужа, вспоминаются и другие деревенские дома, в которых приходилось бывать и живать…
А хозяйка уже озаботилась напоить нас чаем.
- Только вот уж не из самовара, электрический у меня, - оправдывается.
Женщины помогают собрать на стол. А Алевтина Владимировна нахваливает их:
- Девки, уж больно хороши-то вы…
Её просят расписаться в «Почетной книге юбиляров».
- Давайте, давайте, распишусь… Ну вот, теперь уж давайте чайку попьем хорошего и посидим маленько… Я очень рада. Мои-то гости в выходные приедут отмечать…
И потекла неторопливая беседа…
- Сама убираетесь дома-то?
- Сама… Да каждую неделю и из Вологды приезжают…
- Печку подтапливаете?
- Каждый день.
- Сама топите?
- Сама. Дров-то мне на неделю наносят. Печку истоплю, на печке полежу…
- И трубу сама открываете?
- А как же! Залезаю вон на приступок – открываю и закрываю. Как хорошо на печке полежать-то! И сейчас, можно сказать, каждый день топлю. Так вот и живу. Надо жить-то… С утра топлю. Все как по-прежнему – надо пораньше встать да обрядиться… А зимой-то я в город уезжаю, к дочерям. Зятевья не обижают. Сама будь добра, дак разве кто обидит. Конечно, сама будешь эдака бука, дак могут обидеть, - смеется.
- Вы отсюда и родом?
- С Середнево, это рядом с Северной Фермой, а замуж вышла в Образцово. Там двухэтажный дом у нас был. Они там все богатые были. Семью у мужа, - понизив голос говорит, будто и сейчас еще опасается про это рассказывать, - ведь раскулачили, дом отобрали. А потом-то вернули. А этот дом я шестьдесят шестом купила, в Образцовее-то стал заваливаться дом, да и на работу поближе тут бегать. В Дектерях наряд-то давали. Ой, девки, что поработано! Куда пошлют – там и работала. А в обед еще надо бежать корову подоить. Все бегом, бегом… Подождите, ребятки, - спохватывается Алевтина Владимировна, - вот еще дам чего, встретим день-то рожденья. - Достает из стенного шкафа бутылку сухого вина и рюмки. - Вы не стесняйтесь, будьте как дома, я ведь старуха-то добрая. Я люблю людей, да и меня-то все любят… Вот только никого здесь нету. А Вася-то, - кивает за окно на избу, в которой живет одинокий мужик, - то уйдет в Дектери, то на Ферму, я все одна. Ночую – одна. Встану утром – похожу по деревне, печку истоплю, похожу снова… Так вы чего не наливаете-то. Давайте!..
Мы дружно заотказывались, а хозяйке сказали:
- Вы-то выпейте за день рожденья.
- Нет уж, только с вами. Я ведь не пью одна. – И опять смеется. И мы-то уж все смеемся. Бывают же такие светлые, легкие люди, как наша сегодняшняя хозяйка!
- А раньше много здесь было людей? – продолжаем разговор.
- Много, и домов было много, теперь, видишь, все падают.
- А учились вы где?
- Я в Сысоево училась. Семь классов.
- Ну, так вы образованная по тому времени.
- Да. И детей всех выучила. Семерых воспитала. Никого из ребят не отдавала – ни в няньки, ни в пастухи – все со мной были…  Жених-от был старше меня на семь годов, - кивает на фотографию, где она, молодая, вместе с мужем. - Он на войну-то пошел, уже двое детей было, да в положении еще была, да мать свекровушка – не родная, а свекровушка… Всю войну прослужил.  Как ранят – в госпиталь и опять на передовые. С войны пришел – раненый, больной, не много и пожил, только добра – ребятишек мне – оставил. Вот и живу с добром! Зато весело! - И опять смеется Алевтина Владимировна. Потом ко мне обратилась:
- Так давай хоть с тобой-то выпьем! С мужиком-то хоть! Ведь пятьдесят пять лет я без своего мужика!
И я не отказался, налил в рюмки…
- Вот думала и не пивать. Вот как подвезло. А говорят – Бога нет. Есть! Без Бога ни до порога. Есть хорошие люди-ти… Ой, как хорошо-то!..
И опять стала рассказывать Алевтина Владимировна:
- Две-то дочери в Вологде живут, сын – в Москве, потом в Челябенске сын, так тот помер уже, в Рязане внук живет. Мать-то, дочь моя, тоже померла рано, а остались-то парень да девка. Парню было четырнадцать годов, а девке двенадцать. Так по зимам-то, когда уж свои-то стали побольше – все туда к им ездила. Их еще надо было вырастить, на ноги поставить.  Зиму-то там поживу,  а на лето их сюда заберу.
- На лето приезжают к вам, гостят?
- Гостят-гостят, вот и нынче сулятся в июле месяце… А сын-то из Москвы на день рожденья приедет, потом в отпуск… Из Вологды дак каждую неделю приезжают. А одна-то дочь, Галина, так уж погода-непогода – она все равно от Северной Фермы с остановки бежит, котомка на плече… Ой, хорошие у меня дети…. Большую семью вырастила.
- Это хорошо…
- Не плохо. А нынче-то – двоих не знают как прокормить, а раньше жили – по семерым кормили и не просили ничего ни у кого.
- А вы-то из большой семьи?
- Из большой. У мамы тоже было пятеро сыновей да три дочери. Сейчас уж я одна осталась…
- Говорят, что вы частушек много знаете – спойте чего-нибудь …
- Какую же частушку-то спеть? - сразу откликается на просьбу. - А вот:

Сорок лет – бабе век,
Шестьдесят – и сносу нет!
Девяносто пять – дак баба ягода опять!

И опять все смеемся.
- Вы неунывающая, наверное, это в жизни и помогало…
- А раньше так только плясали! Работали, плясали и песни пели. Не тосковали, как ноне. Как в писне-то поется: «Говорят, что я веселая, веселый человек! На то мать меня родила – веселиться буду век!»


- Хорошую жизнь пожили?

- Ничего, не каюсь, все хорошо. Работать будешь – так все хорошо, а не будешь работать – дак, конечно, плохо! И дети все у меня рабочие – все работают. Робята дак все армию отслужили. Все поучились… Тяжело было, как уедут-то. Бывало, пишут – мама, я приеду, на следующий год поступлю. А я пишу – нет, не езжай, не позорь меня, чтобы не говорили, что безотцовщина – дак учиться не хочет. Слава Богу все выросли, выучились, не было хулиганов, слушались все мать. И до сих пор слушают.
- А внуков сколько?
- Ой, не сосчитать!.. – смеется.
- А правнуков?
- Не сосчитать, записывать надо…
- А посиделки-то были у вас раньше, когда молодые-то были?  
- Как же! Через день. Плясать-то дак только в воскресенье, а так-то ходили с работой: кто плел, кто вязал, кто прял…
- Кружева плели?
- Да. У меня мать очень была горазда, да и сестры-то – все плели кружева.
- А мужики чего делали на посиделках?
- Подошвы стегали. Настегают да и пришивают к валенкам. А когда выходной-то – ничего не делали, только плясали. Да в заиньки играли…
- А это как «в заиньки»? – я спросил.
- А подём научу!
Я встал посреди избы, Алевтина Владимировна напротив.
- Давай в заиньки сыграем, в заиньки одинова!- по-молодому выкрикнула. - Мене все робята даром – приведите милова! - И ты топни, - мне говорит, - вот эдак…
- А парень как отвечал?
- Парень, чего-нибудь хулиганское…
Так вот и поиграли «в заиньку»…
- Ой, девки-барышни, поплясали, было, раньше!
- А масленицу гуляли? – опять женщины интересуются.
- Ой, как же… Я-то дак уже не широко гуляла, а у меня сестры дак широко гуляли. В Высоково в село ездили гулять. Там их катали на маленьких санках. А как Паска подойдет, дак за это катанье они яйцам угощали робят… Ой, много было пожито…
Но пора было и уезжать. Вышла вслед за нами Алевтина Владимировна на крылечко. Помахала нам.
- Так приходите в субботу-то, все на машинах, дак приезжайте… - еще сказала вдогонку…
… Не довелось…

"Литературный маяк" - февраль 2018

Вышел из печати февральский номер «Литературного маяка»

В этом номере, читайте новый рассказ Дмитрия Ермакова  из цикла «кружевные сказки», рассказывающий историю из жизни усадьбы Спасское-Куркино.

Продолжается публикация стихов и прозы, представленных на областной конкурс «Маяка» «Заветное слово».

Известный краевед Александр Кузнецов рассказывает о возникновении названия одной из деревень Вологодчины, а заодно и приоткрывает забытые страницы нашей истории.

Постоянный автор «Маяка» из п. Майский Виктор Тарасевич приглашает вспомнить «голоса из прошлого»: Анны Герман, Юрия Левитана, Валентины Толкуновой, Михаила Шолохова.

https://vk.com/doc320010262_459884567?hash=5ae663f48b0f86e47e&dl=2036412d404831e1ca

Воскрешение смысла

Воскрешение смысла
(из неизданной книги)
"Дерзай! – внушаешь себе. – Всё у тебя получится"… В противовес дьявольскому разладу наш православно-этический лад не позволяет душе двоиться, троиться или вообще дробиться на мелкие части. Такому ладу, я думаю, отнюдь не противоречат высокие жизненные цели и, на первый взгляд, непосильные задачи, вроде создания шедевров, подобных Кижам. Всё это так, но как определить на что ты способен? Вот тут-то и требуется дерзостный смелый шаг. Бог помогает дерзающим… Тяжесть жизненного креста, если человек встал с колен и шагает истинно православным путём, увеличивается с каждым последующим шагом. Такое, то есть религиозное, отношение к жизни постепенно и сперва неосознанно вырабатывалось в моём сердце… Никто не запрещает тебе ставить поистине божественные задачи! Стремись быть лучше Толстого и Пушкина (только молчком), получится, быть может, не хуже, чем у Тургенева. Стремясь делать не хуже, чем у Тургенева, авось, и напишешь не хуже Глеба Успенского… Если ориентируешься на Глеба Успенского, то, как у Тургенева, у тебя наверняка не получится. Величина и сложность художественного замысла помогают максимуму исполнения".  (В. Белов. "Тяжесть креста").
У нас же, зачастую, ориентируются не на Глеба Успенского даже (о, если бы!) – а, на самих себя в пору успехов (у всякого, творчески проявившегося человека, есть период наибольших успехов). Результат… закономерен. Средний уровень, средний уровень… Заполоняющий всё, стремящийся всё усреднить под себя… Не поддаваться! Стремиться к максимуму! Пусть через неудачи, через "не могу"… И пусть даже не получится. Но попытка максимума тоже много стоит и всегда выше любого среднего уровня.
*   *   *
Ответы на вопросы "Литературки" ( вопросы Б. Лукина).

- Ваши рассказы и повести публикуются во многих журналах, больше чем у Прилепина и Иванова, а книжная судьба не складывается. Издательства не замечают регионалов?
- Ох, хотелось бы пожалиться про то, как не замечают издательства "регионалов"… Так ведь нет – и Захар Прилепин, и Алексей Иванов как раз "регионалы", один из Нижнего Новгорода, другой из Перми, и оба замечены издательствами всерьёз и, видимо, надолго. Разгадка проста – она в самом начале Вашего вопроса – "Ваши рассказы и повести…" Дебютировать в издательствах почему-то надо именно романом… Хотя, издаются, редко, но издаются и сборники рассказов. Я не знаю, что нужно сделать, чтобы пробиться со сборником рассказов и повестей в приличное издательство… Ну, наверное, обладать таким же (или большим) талантом, как авторы тех, все-таки изданных сборников.
- Как Вы соотносите своё творчество с Вологодской школой? Вы часто ироничны, а Ваши предшественники больше жалели и оплакивали.
- Ну почему же… Белов – бездна иронии и юмора, настоящего юмора, не натужного, как у некоторых его подражателей. Но юмор, ирония не исключают жалости и оплакивания. В жизни всему есть место. Не знаю насколько уж я ироничен… Усмехнуться над самим собой иногда необходимо – это у меня как раз от излишней серьёзности. По поводу "вологодской школы"… Школа предполагает наличие учителя и учеников. У кого учились Яшин, Белов, Рубцов, Романов?.. Кто их учитель?.. Вот и у меня тот же самый учитель –  русский язык, мировая классическая литература, русская классическая литература, в том числе и Яшин, Белов, Рубцов, Романов, но обязательно и Чехов, и Юрий Казаков, и Платонов, и Шолохов, и, между прочим, Хемингуэй, и даже Джек Лондон… Вот так и соотношу своё творчество с "вологодской школой". Вся Россия – вологодская школа. И даже весь мир.
- Ваши герои жители провинции. Они не революционеры и не маргиналы, а простые люди. Вы сознательно уходите от детективно-приключенческих сюжетов?
- Нет. Я не ухожу ни от каких сюжетов. Если  сюжет задел меня, если мне стало интересно задержаться на судьбах каких-то людей, может, подсмотренных в жизни, а может, даже приснившихся мне – я работаю. И если логика жизни этих героев предполагает детективные или приключенческие коллизии (а среди моих героев есть и криминальные элементы, и бывшие спецназовцы и т.д.) – так и пишу. Другое дело, что лично я, чаще встречаю в жизни самых обычных людей – рабочих, крестьян, учителей… И жизнь этих самых обычных людей, для меня не менее интересна, чем жизнь "криминальных элементов", "ментов"  или "бывших спецназовцев"… Впрочем, об этом лучше меня сказал Чехов и другие классики.
- Вы работаете в областной газете. Это мешает писателю Ермакову?
- Более того – я работаю в районной газете… А до этого – более пятнадцати лет работал тренером по борьбе, два года церковным сторожем, два года – коптил колбасу на мясокомбинате, а еще умудрился как-то в перерывах между теми работами – сходить в армию, поработать на стройке, на кирпичном заводе, дворником, землекопом, а еще женился, разводился и снова женился, воспитывал детей, путешествовал, поступал в институты и уходил из институтов… И при этом – всегда что-то писал. Мешало мне все это? Ну как может жизнь мешать жить… И работа в газете – тоже моя жизнь. И я этой жизнью очень доволен – езжу на редакционном уазике по замечательно-красивому Вологодскому району. Встречаюсь с прекрасными людьми – механизаторами, доярками, фермерами, председателями колхозов… А написав хорошую заметку, испытываю не меньшую радость, чем от удачного рассказа  или повести. Так что – помогает, помогает, помогает. Всем пишущим людям рекомендую поработать в "районке", а как только надоест – безжалостно менять работу.
- Что же писатель Ермаков пытается сказать нового своим читателям?
- Я, скорее, пытаюсь напомнить "старое". Причём, прежде всего – самому себе. Ну, напомню и ещё раз – Бог есть, умирать придется, жизнь прекрасна…

*   *   *
"Роль чужого слова, цитаты, явной и благоговейно подчёркнутой, полускрытой, скрытой, полусознательной, бессознательной, правильной, намеренно искажённой, ненамеренно искажённой, нарочито переосмысленной и т. д., в средневековой литературе была грандиозной. Границы между чужой и своей речью были зыбки, двусмысленны, часто намеренно извилисты и запутанны. Некоторые виды произведений строились, как мозаики, из чужих текстов". (М. М. Бахтин).
"Цитатность" не беда. Беда, когда цитаты заменяют собственную мысль. Если же цитата мною продумана или (и) прочувствована, как своя – это уже не просто цитата, а совпадение мысли или толчок для своего дальнейшего развития этой мысли.

Смогу ли уже оттуда, с той стороны взглянуть в свою жизнь? А?.. Все эти художественные догадки, все эти, опять же художественные, попытки рассказать, как душа уже оттуда сюда видит – это всё догадки и попытки, не более… А попробуй-ка здесь и сейчас, честно шаг за шагом, кадр за кадром, проглядеть свою жизнь… Вот и оговорился, ошибся – "проглядеть". И ведь прогляжу, то есть забуду. "Как бы забуду" Ага! Ведь и такое есть, в чём не то что исповедаться, о чём и  вспомнить-то нельзя… Нет – можно. И нужно! Честно, шаг за шагом. Здесь и сейчас. Чтобы, может быть, не было мучительно больно там. "Не бойся", - говорю сам себе... Этот взгляд с иконы – он ведь оттуда!
"Верь мне, чудесно всю жизнь… прокататься на четырёх колёсах". (А. С. Грибоедов в письме другу). Да-да-да! Согласен – прекрасно ехать и ехать. Удивительное состояние: ты занят делом – едешь. И при этом – свободен от всего остального. Едешь, смотришь, и не думаешь даже, а просто впитываешь в душу заоконные пейзажи или, прикрыв глаза, слушаешь радио, или дремлешь. Рядом немногословный, знающий своё дело водитель. Закуриваешь, приоткрыв форточку, выставляешь кончик сигареты наружу и пепел сразу уносится ветром, и дым сам собой вытягивается наружу… И хочется ехать и ехать…
Не свобода слова, не свобода совести, не, даже, свобода личности нужны русскому человеку, а воля. И даже так: воля-вольная!
Начну с того, что я верю, что земля (Земля) дана человеку Богом. Вся земля (Земля). Тому, первому, Адаму и жене его, из его ребра сотворённой. И не было никакой эволюции. И перед Адамом уже была распахнута вся мудрость и простота этого мира, и дана была способность понять эту мудрость-простоту…
В это я верю. И эту мою веру нужно принять на веру. Или не принять (тогда – я пишу это не для тебя).
И я имею право отставить всю историю человечества до дня сегодняшнего, и жить как Адам. Весь мир – мой. И я, испробовавший плод с древа познания добра и зла, в поте лица своего добываю хлеб свой, и жена моя (Ева), в  муках рожает детей наших…
И земли этой хватит всегда – мне, моим детям, внукам, всем…
Границы, паспорта, справки, расписания – всё, что разрешает или запрещает мне и любому другому что-то в этом мире… Человек имеет право не признавать всего этого. Ничего, кроме того, что диктует ему совесть, то есть Он, то есть Бог…
Ежели я действительно так захочу жить – дурдом, тюрьма, убийство… Но ведь всё это, всё это уже не важно… Да я и не буду никого смущать этим своим правом на Адамову свободу. Потому что – я везде свободен. Но если спросят, я признаюсь – да, я свободен. И буду свободен – в тюрьме, в психушке, в смерти плоти моей или же в самой заурядной жизни.
И никому ничего не доказывать, а знать право всякого на такую же свободу. И всё.
"Мы измерили землю, солнце, звёзды, морские глубины, лезем вглубь земли за золотом, отыскали реки и горы на луне, открываем новые звёзды и знаем их величину, засыпаем пропасти, строим хитрые машины; что ни день, то всё новые и новые выдумки. Чего мы только не умеем! Чего не можем! Но чего-то, и самого важного, всё-таки не хватает нам. Чего именно, мы и сами не знаем. Мы похожи на маленького ребёнка: он чувствует, что ему нехорошо, а почему нехорошо – он не знает.
Нехорошо нам оттого, что мы знаем много лишнего, а не знаем самого нужного: самих себя. Не знаем того, кто живёт в нас. Если бы мы знали и помнили то, что живёт в каждом из нас, то жизнь наша была бы совсем другая". (Л. Н. Толстой "по Г. Сковороде").
"Может быть, так и должно быть, чтобы все больше и больше пустели деревни и наполнялись людьми города с их трактирами, борделями, ночлежными домами, больницами и воспитательными домами…" (Л. Н. Толстой, "Воззвание", 25 мая 1889 г.)
- Человек абсолютного добра, неизбежно, должен быть одинок.
- Да возможен ли че-ло-век абсолютного добра?
- Чем более стремится он к одиночеству, тем более приближается к абсолюту.
- Но ведь и зло может быть одиноко.
- Зло ищет приложения в других людях. Одиночество – ограничивает зло.
- Но ведь и добро должно к чему-то прилагаться. В одиночестве – для чего добро? Кому его творить?
- Именно в одиночестве можно, без помех, творить добро для всех. Тем самым, опять же, приближаясь к абсолюту.
- Монашество имеете в виду?
- В том числе и монашество.
Хорошо в одиночестве "для всех" добро творить. Ты попробуй сотвори его для своего соседа по подъезду в многоэтажном доме…
Что было – того уже нет, что будет – того еще нет. Есть настоящее – вот это мгновение, просверк искры от сигареты…
"Стилизатор лишь перематывает чужую пряжу, а поэт ткёт свой узор на станке родного языка". (А. Романов).
"… возникает тоска по художественности. Художественность – это зорко выявленная вечность будничности. Это заново умытая красота жизни и заново рожденная сила русского Слова". (А. Романов).
"Может, Россия и существует только в неистовой нашей любви к ней? Может, наша верность и любовь ко всему русскому и есть сама Русь, Россия? Ведь нельзя же не признать, если взглянуть строго, что той Руси, которая существовала исторически, нынче уже, как ни желай и как не жалей, нету… А может, она всё же есть и ныне такая, какой была, только нами пока не увиденная: устали наши глаза, оглохли уши, очерствели сердца. Потому и не зрим её…" (А. Романов).
Всякое ожидание венчает тоска. Ибо, достигнув чего-то ранее ожидаемого, неизбежно понимаешь, что это опять – не то, не то… Так и стоит ли к чему-то стремиться? Но в стремлении – жизнь. Можно и, наверное, нужно остановиться в стремлении к материальному благу (не всё ли равно – нищий ты или богач, если одинаково и у того и у другого понимание, что и это материальное состояние (нищета или богатство) не приносит счастья). Можно ли остановиться в стремлении к благу духовному? Да многие ведь и живут без всякого стремления  и понимания этого блага! И потом, что такое духовное благо? У всякого может быть свой ответ… Нужна точка опоры. Нужна определённая цель в этом стремлении. Моя точка опоры – Вера. Цель следует из этого… Моё ожидание – упование…
О! Если бы так!..
Все эти нынешние (да и прошлые) поиски  вечной (материальной) жизни; забота о здоровье – диеты, таблетки, "здоровый образ жизни" и т. д. – это ведь страх смерти. Страх неизбежного. Жизнь – стремление к смерти. Боязнь смерти – боязнь самой жизни.
Русский склонен к покаянию, и поэтому его не сломать. Быть русским, значит – каяться.
Любые законы бессильны перед русской действительностью.
Русь, русский народ – это стихия. Как ветер, как вода… Ну, боритесь с ветром, с водой… Ну, не любите ветер, воду… Ветер и  вода перестанут существовать только в том случае, если перестанет существовать этот (наш, земной) мир. И наоборот – мир перестанет существовать, если вдруг не станет ветра, воды. Так и с нами, русскими.
Но мы – стихия мыслящая. Мы – стихия духовная. Или даже так: Русь – стихия духа…
Ремеслу можно научиться у других; искусство постигается самостоятельно.

Сначала – учиться: читать и обязательно много писать, почти неизбежно – копируя других писателей. Но потом, нужно обязательно обрести собственный голос, иначе – ты не писатель (даже если научишься ловко скрывать своё копирование, может, тебя даже будут публиковать, даже примут в Союз и т. д.).
Пишешь "вещь" – для себя. Правишь и переписываешь – для читателя, чаще всего, убирая то, что "для себя".

Вот эти слова Брэдбери я повторю для себя: "… прежде всего у писателя должно быть беспокойное сердце. Писателя должно лихорадить от волнения и восторга. Если этого нет, пусть работает на воздухе, собирает персики или роет канавы; Бог свидетель, для здоровья эти занятия полезней".  

И ещё этот же американец-«фантаст»: "Не утверждаю, что я одержал победу, но когда я снял перчатки, на них была кровь".

Безразличие к внешним формам – одна из важнейших черт русского характера. Потому что гораздо важнее то, что внутри. И лишь освещенное (освященное) внутренним светом – приобретает вдруг и внешне прекрасную форму, впрочем, всё равно непонятную для не русского – красота русской избы или русского храма. Или русского пейзажа: серые поля, перелески, речушки, деревеньки и снова поля, и небо… Что важнее – святые мощи, или золочёная рака, в которую они помещены… И даже не мощи сами по себе, а та душа и тот дух, что наполняли их. Что важнее – икона или драгоценный оклад её… И даже не сама икона, а Лики на ней и наполнение Ликов…
"Заниматься искусством можно, как всяким делом, как столярничать или коров пасти… Есть звуки и светы. Художник это человек, могущий воспринимать эти, другими невидимые и неслышимые звуки и светы. Он берёт и кладёт их на холст, на бумагу. Получаются краски, ноты, слова. Звуки и светы как бы убиваются. От света остаётся цвет.
Книга, картина – это гробницы света и звука. Приходит читатель или зритель и, если он сумеет творчески взглянуть, прочесть, то происходит "воскрешение смысла". И тогда круг искусства завершается. Перед душой зрителя и читателя вспыхивает свет, его слуху делается доступен звук.  Поэтому художнику или поэту нечем особенно гордиться. Он делает  только свою часть работы. Напрасно он мнит себя творцом своих произведений – один есть Творец, а люди только и делают, что убивают слова и образы Творца, а затем, от Него полученною силой духа оживляют их".
(Св. Нектарий Оптинский)
Да – особо гордиться нечем. Поэт ты или дворник – делай своё дело хорошо. Важно найти это с в о ё дело. Для которого ведь и послан в мир.
"Если вы будете работать для настоящего, то ваша работа выйдет ничтожной; надо работать, имея в виду будущее. Для настоящего человечество будет жить разве что в раю, оно всегда жило будущим".
(А. П. Чехов)
"Если кто присасывается к делу, ему чуждому, например, к искусству, то неминуемо становится чиновником. Сколько чиновников около науки, театра и живописи! Тот, кому чужда жизнь, кто не способен к ней, тому ничего больше не остаётся, как стать чиновником".
(А. П. Чехов)
Для русского важно (по высшему счёту) не "как жить?", а "для чего жить?"
Если я верю в Бога, то я верю и в человеческую душу, и в совесть.
Совесть – то, что соединяет человека с Богом.

Читая Пришвина

НОЧЬ
(читая Пришвина)

Я всё откладывал подробное чтение Пришвина…
И вот попала мне в руки эта книжечка скромная, "детиздатовская" – "Дорога к другу", дневниковые записи. Прочитал махом. И тут же, не откладывая, решил перечитать, и выписать многое из неё захотелось.
Вечером (дети и жена уже спали), расположился в кухне…
И вдруг отключили электричество. Я выглянул в окно – во всём районе темень. Беспомощность полная…
Я накинул куртку и вышел на балкон, закурил.
Таял снег, в воздухе роилась холодная морось, капли звонко разбивались о перила. То и дело рушились с крыш снеговые пласты и лёд…
А когда я вернулся в дом и вошёл в кухню, зажглась лампочка под потолком, и засветились окна в доме напротив – продолжалось обычное течение жизни. А я принялся за своё дело…
… Вот удивительная запись Пришвина, притча.
"У края дороги, среди лиловых колокольчиков рос кустик мяты. Я хотел сорвать цветок и понюхать, но небольшая бабочка, сложив крылышки, сидела на цветах.
Не хотелось расстраивать бабочку из-за своего удовольствия, и я решил подождать немного и стал записывать, стоя у цветка, одну мысль в книжку.
Вышло так, что я забыл о бабочке и долго писал, и когда кончил, опомнился, - оказалось, что бабочка всё сидела на цветке мяты в том же положении.
Но так не бывает! – и чуть-чуть кончиком ноги я толкнул стебелёк мяты. Бабочка сильно качнулась, но всё-таки не слетела. Неужели она умерла на цветке?
Осторожно я взял бабочку за сложенные крылышки. Бабочка не рвалась, не билась в пальцах, не двигала усиками. Она была мертва.
А когда я стал её тянуть с цветка, вместе с ней оттянулся скрытый в цветке светложёлтый паук с большим зеленоватым шариком. Он всеми своими ножками обнимал брюшко бабочки и высасывал её.
… А мимо проходили дачники и говорили: "Какая природа, какой день, какой воздух, какая гармония!"
Не ясно ли, что природа никак не гармонична, но в душе человека рождается чувство гармонии, радости, счастья".
А вот ещё. Всего в одну строку запись:
"Деревья опадают, животные линяют, и человек тоже страдает".
Я снова выходил покурить. Сидел на корточках, привалившись спиной к стене. Брызги от разбивавшихся капель попадали мне на лицо и на сигарету, и вкус её был ещё более горький…
"Сегодня представилось мне, что поэзия питается детством и свойственным детству естественным чувством бессмертия…"
"Это очевидно, что в детях мы любим не просто одно то, что они маленькие. Мы любим в них именно то прекрасное, что было у нас или около нас в нашем детстве".
"Дети учат взрослых людей не погружаться в дело до конца и оставаться свободными".
"… я знаю, люблю и охраняю только одно, заключённое в себе бессмертное дитя. В этом ребёнке и реализован мой талант".
"В этом вынашивании мальчика и есть всё, чем я богат".
"… Я думаю об искусстве как поведении: что есть у всякого творца своё творческое поведение в жизни, - своя правда, а красота приходит сама. И живой пример этому для всего мира Лев Толстой: он искал слова в правде, а красота в них потом находилась и определялась сама".
"Своя правда" – это ещё не Правда. А надо искать Правду. И в этих поисках не сбить с толку читателя, просто тех, кто рядом.
Бунин, умирая уже, спрашивал (кого?): "Почему он это написал?"
Мне думается, о Толстом и спрашивал (возможно, о том кощунственном эпизоде в "Воскресении").
"… способность заставать мир без себя или чувствовать иногда себя первым на новой земле, вероятно, и есть всё, чем обогащает художник культуру.
Мудрость человека состоит в искусстве пользоваться одной маленькой паузой жизни, на какое-то мгновение надо уметь представить себе, что и без тебя идёт та же самая жизнь.
После того, взглянув в такую-то жизнь без себя, надо вернуться к себе и, затаив паузу, делать своё обычное дело в обществе…"
Да, увидеть жизнь без себя, увидеть красоту этой жизни. И вернувшись в эту жизнь, жить так, чтобы она хотя бы не стала хуже с твоим присутствием…
"Иногда, записывая что-нибудь себе в тетрадку, как будто опомнишься – кажется, я не просто пишу, а что-то делаю, и даже определённо чувствую, что именно делаю: я сверлю.
Друг мой! Не бойся ночной сверлящей мысли, не дающей тебе спать. Не спи! И пусть эта мысль сверлит твою душу до конца. Терпи! Есть конец этому сверлению.
Ты скоро почувствуешь, что из твоей души есть выход в душу другого человека, и то, что делается с твоей душой в эту ночь – это делается ход из тебя к другому, чтобы вы были вместе".
Не спать, работать, сверлить.

Он был в окопах Сталинграда

Он был в окопах Сталинграда

2 февраля 2018 года исполняется 75 лет со дня окончательного разгрома фашистских войск в Сталинграде.
Сталинградская битва длилась с 17 июля 1942 по 2 февраля 1943 года. Это сражение в донских степях, на берегах Волги, в
самом городе Сталинграде стало крупнейшей сухопутной битвой в ходе Второй мировой войны, переломным моментом в ходе военных действий, после которых немецкие войска окончательно потеряли стратегическую инициативу.
По приблизительным подсчётам, суммарные потери обеих сторон в этом сражении превышают два миллиона человек.

Сейчас уже совсем мало осталось рядом с нами тех, кто принимал непосредственное участие в тех исторических, страшных и героических событиях. Один из этих немногих, Владимир Алексеевич Конев, живет в селе Новленском, в полусотне километров от Вологды.
Впрочем, боевой путь Владимира Конева труден и долог, не ограничивается лишь Сталинградом, хотя и той битвы хватило бы, как поётся в песне «на всю оставшуюся жизнь».
Родился В. А. Конев в деревеньке неподалеку от Новленского, в то время – территория колхоза «Красный пахарь».
Он сам рассказывает о себе…
- Мои родители колхозники были. У меня еще два брата было – оба воевали и погибли под Ленинградом – да две сестры… Меня призвали в первые дни войны, - вспоминает Владимир Алексеевич. Так как у меня было семь классов образования, послали на курсы средних командиров в Великий Устюг. Пока везли туда на барже – набор кончился, и я вернулся домой.
Снова призвали Владимира Конева в сентябре 1941 года, в десантные войска. Перед тем, как быть отправленными на фронт будущие десантники прошли обучение в Саратовской области (вблизи городов Маркс и Энгельс, где проживали поволжские немцы).
В феврале 1942 года, когда фашистские полчища уже были отброшены от Москвы, западнее города Ржева оказалась в окружении армия под командованием Рокоссовского. В основном, в армии Константина Рокоссовского были «штрафники» – осужденные, призванные на фронт из лагерей, потому и отправляли их на самые трудные участки, чтобы «кровью искупали вину» - при любом ранении с человека снималась судимость.
Положение окруженной армии было очень тяжелым. На помощь ей были брошены десантники (5 тысяч человек), в числе которых был и Владимир Конев.
- Вооружены мы были автоматами ППШ и ППД, у каждого штык-нож в ножнах, за спиной кроме парашюта (а это 22 кг), мешок, в котором пятьсот патронов насыпью, да еще диски для ручного пулемета привешены, запасные диски для автомата… Так обвешаны были с головы до ног, что и стоять то не могли, когда выстроились для подгонки парашютов, - смеется ветеран.
Это сейчас можно и посмеяться, вспоминая, а тогда – не до смеха было.
- Выбрасывали нас ночью с тяжелого бомбардировщика ТБ-3. Чтобы сброс был кучнее, прыгали по четыре человека, двое из бомболюков – там кулькнулся вниз и все, а двое – с крыла. Мне пришлось выходить на крыло – ветер, моторы гудят… А дверка там совсем маленькая была, я вылезая и зацепился шпилькой, которая крепилась к кольцу. Парашют потянулся, купол вылетел, я сразу отпустился от поручней, и меня снесло с крыла… Одна стропа зацепилась мне под колено (всего у парашюта 28 строп длинной 7 метров). Лечу ногой вверх… Как в черную яму падаю, ничего не видно, что там ждет… Приземлился удачно. А многие зацепились за елки, разбились… Лыжи нам не сбросили, поэтому нам помогали выбраться из леса бойцы из армии Рокоссовского. Парашют, кстати, нельзя было бросать – это же 72 квадратных метра шелка, 30 тысяч рублей стоил на те деньги…
В результате тяжелых боев кольцо окружения было прорвано, а десантник Владимир Конев получил свои первые ранения (один осколок в руку, второй – в ногу) и был направлен в госпиталь в город Гусь-Хрустальный Владимирской области.
- Ну, я не долго там лечился. Потом меня послали все равно на курсы средних командиров, в Куйбышевскую область (теперь Самарская). Проучились мы там месяца три и нас, все училище, бросили под Сталинград. Это было лето 1942 года. Уже за 200 км от Сталинграда все железнодорожные пути были разбомблены, и мы эти километры прошли пешком. Жарища сорок градусов! Степь. Воды нет. И немецкие самолеты – волна за волной, беспрестанно. И ведь не только бомбили, но не ленились даже за одним бойцом гоняться. На бреющем полете идет – даже морду этого немца в самолете видно… Лежи и не шевелись… Пришли мы под Сталинград. Я уже старший сержант, командир отделения. Стали траншеи рыть – а там серая глина с камнем. Всю Украину я изрыл потом, знаю, в какой области какая земля – такой земли, как под Сталинградом больше не попадалось… И начался кромешный ад! С юга немцы уже обошли Сталинград, входили в город, а с севера мы еще удерживали их. По двенадцать атак за день отбивали. Одну атаку отбили, не успеешь перезарядиться, гранат взять – опять полчище идет: танки, пехота… Людей набито, всё в дыму, ничего не видать, трупы не убираются, после каждой атаки, как снопы лежат –немцы, наши… Всё разлагается, запах… Воды-то нету! Вот где был ад-то… Но был приказ – любой ценой отстоять Сталинград. Был приказ Сталина: «Ни шагу назад!», по которому всех паникеров, трусов, всех, кто отступал без приказа – расстреливали на месте. И за нами батальон с пулеметами стоял… И мы уже не боялись ничего. Только и ждали, чтобы скорее какой-нибудь конец пришел, хоть смерть, хоть чего…
Владимира Конева от гибели в том аду спасло тяжелое ранение. Две пули разворотили грудную клетку. Он лежал в госпитале в городке Камышине… Одна из пуль так и оставалась в теле бойца до конца войны.
- После госпиталя от Воронежа до Ивано-Франсковска прошел и в Польше уже третий раз был ранен… Когда я получил известие из дому, что оба брата погибли, решил – буду мстить! И пошел в разведку, туда только добровольцев брали… За «языками» ходили. Орден Славы дали вот за какой случай: нужно было взять населенный пункт. Его бомбили и артподготовку два часа проводили, думали, что все расшибли там – пошли и не смогли взять, до того там сильные укрепления были. Еще три часа артподготовка. И вот наше отделение послали, девять человек – взять «языка», и как можно быстрее. Решили к их линии обороны на танках подъехать – танк быстро идет да за башней скрываешься. Взяли все по шесть гранат и полные боекомплекты к автоматам. Как только поравнялись с траншеей – давай гранаты бросать… Немцы из траншеи побежали ко второй линии обороны, и мы открыли по ним огонь. Всех почти положили – которые убиты, которые ранены. И вот я вижу – двое. Один, с полевой сумкой, ранен. Второй к нему подбежал. И я к ним бегу. Гляжу: один себе пистолет в голову направил, а другой в меня целится. Я кричу по-немецки: «Брось оружие!» Который убиться-то хотел – бросил пистолет, а второй все равно в меня целит, ну я и дал очередь по нему. А второго взял … Так мы вдевятером целую роту уничтожили, шестнадцать человек в плен взяли. Тот, которого я взял – оказался унтер-офицер. За это мне и дали орден Славы.

Есть у Владимира Алексеевича и одна из самых «боевых» наград – медаль «За отвагу»…
- За Днепр ездили за «языком»-то. Река там шириной метров восемьсот. Наш берег крутой был, а тот – пологий, песочек, кустики. Ночью мы переправились на двух лодках и не знаем – есть немцы или нет. Поползли. Видим – часовой ходит, остальные немцы прямо на земле лежат, спят… Мы дождались, когда часовой присядет, сзади подобрались к нему, бесшумно взяли, двое потащили его к лодке. А командир наш говорит – надо бы, мол, всех их, гадов, уничтожить. У нас по шесть «лимонок» у каждого. Договорились, что те, как пленного в лодку положат – свистнут. Свистнули. И давай мы гранаты кидать (бросил – залег, разлет осколков у «лимонок» до 200 метров). Все выбросали – и бегом к лодке. Немцы опомнились и начали стрелять, когда мы уже на середине реки были. Все невредимы остались и «языка» взяли. Вот за это «За отвагу» и получил.
Третье ранение, после которого закончились для Владимира Конева боевые будни он получил уже на территории Польши.
- А тоже за «языком» ходили. Только перешли границу из Ивано-Франковской области в Польшу. Получили приказ – к пяти часам утра «языка» доставить. Пошли вечером. С нами связист, катушку разматывает… Ползем… А у них с каждым пулеметчиком еще человек – ракеты осветительные пускает. Начали они стрелять. Мы поняли, что нас обнаружили. А приказ – без «языка» не возвращаться. Мы тогда встаем во весь рост и - «ура!», в атаку. Метров двадцать до их окопов не добежали, патроны кончились, пока перезаряжались, они такой огонь открыли… Ракету пустят – мы как на ладони перед ними. Видим – уже окружают нас, поняли, что нас всего-то горстка. И мы вызвали огонь на себя. Артиллерия ударила наша, а связист еще корректирует огонь – ближе, дальше. Немцы отошли. И мы, отстреливаясь, стали отходить. Тогда я и был ранен. Из двенадцати человек – двое у нас погибли, пятерых ранило…
После этого ранения и попал старший сержант Конев в госпиталь города Ессентуки…
- Оттуда перевели меня в Новочеркасск в батальон выздоравливающих. А как раз шла уборка урожая, и к начальнику госпиталя председатель местного колхоза обратился за помощью... А я же деревенский – мне любая колхозная работа по плечу. Убирали жито, пшеницу. Сперва скирды укладывали, а потом я на «лобогрейку» встал, снопы скидывать. И рану-то, еще со Сталинграда которая, расшевелил…
Пришлось Владимиру Коневу в госпитале задержаться, раненых было очень много, а рентген один. Уже после Победы обнаружили пулю, прооперировали. В июле 1945 года Владимир Алексеевич Конев вернулся на родину.

- Работал в колхозе. Сначала грузчиком, потом полуторку дали, хотя и не учился нигде. Потом на тракторе… И тридцать лет с трактора не слезал.

Кроме боевых наград, у Владимира Алексеевича есть награды и трудовые: знаки ударника пятилетки, победителя социалистического соревнования…
- Ни одной посевной не пройдет, чтобы я с красным флажком не ездил, - смеется опять ветеран.
- Он даже, когда уже не работал - к нему обращались: «Дядя Володя, приди хоть нам первую борозду проложи, чтобы ровно было», - с гордостью говорит дочь Ольга, присутствующая при нашем разговоре.

У Владимира Алексеевича и его жены Юлии Ивановны три дочери: Ирина (живет и работает в Новленском), Ольга (в Череповецком районе), Нина (в Буе)…
- Папа никогда на инвалидности не был, трудился всю жизнь, - рассказывает Ольга.
А еще Владимир Алексеевич заядлый рыбак.
- На озеро ходил все время. Сколько раз проваливался под лед. Да так видно на войне закалился, что и даром, никогда не болел… Да после фронтовой бани – ничего не страшно…
И еще один случай рассказал:
- Под Белгородом на реке Оскол стояли в обороне. Не мылись по полгода. Всё под открытым небом. Уже осень была, лед на реке встал. И тут слышим – баня будет. Ну, думаем, сейчас помоемся… Установили около реки две бочки – одну на другую, в нижней топка, а в верхнюю воды натаскали, вскипятили. Давай, кричат, раздевайтесь. Гимнастерки, брюки, нательное белье связываем - и в бочку. А нам-то как мыться? А в реке! Проломили лёд и в сапогах, голые, в воду. Так и мылись. А из реки вылезли – нам эту же одежду отдают. Мы-то думали нам хотя бы белье поменяют – нет все тоже самое надели, на себе и высушили… И ведь никто не заболел! А тайком-то все ведь думали – хоть бы заболеть-то, хоть на недельку, хоть на день. Нет – никто не болел. Вот такую закалку получил…
Сейчас ему 95 лет, 30 марта 96 будет…
… Смотришь, слушаешь, на себя мысленно прикидываешь: и какие-то свои, нынешние трудности, кажутся смешными, не настоящими в сравнении с тем, что пришлось пережить Владимиру Алексеевичу Коневу и всему его поколению.
Низкий поклон. Спасибо за жизнь.

Девочка из Ленинграда (рассказ), к Дню снятия Ленинградской блокады

ДЕВОЧКА ИЗ ЛЕНИНГРАДА
(рассказ старой кружевницы)

В сорок втором году, где-то уже в апреле месяце, в наше село, в детский дом, из Вологды привезли ленинградских детей…
Я там в то время воспитателем работала. Только-только школу-то закончила – тут и война. Сразу ребят и мужиков в армию призвали. А потом похоронки начали приходить.
Детский дом ещё до войны в нашем селе сделали, в бывшей церкви. Церковь закрыли – детский дом открыли, вот как…
Вот и привезли этих ребятишек – трёх девочек да трёх мальчиков лет по семь-восемь. До сих пор плачу, как их вспоминаю – скелеты живые. А ведь их уже подкормили в Вологде. Многие-то, говорили, и не доехали от Ленинграда до Вологды, умерли в поезде…
Это немцы Ленинград-то окружили, блокаду сделали. Люди с голоду умирали, а город врагу не отдали. Вот детей по льду Ладожского озера оттуда и вывозили, по дороге жизни…
Ребятишки те сначала, с другими детьми не играли, а как шум какой услышат – под кровати, под столы прятались. Потом мы поняли – это они боятся бомбёжки или артобстрела. И всё молчали они – да ведь у них на глазах умирали их мамы, братья, сёстры… От голода. Как тут не онемеешь.
Вот и старались мы все – воспитатели, нянечки, дети – этих воробушков отогреть: покормить повкуснее, книжку почитать, сказку рассказать…
Младшие дети у нас все вместе спали, в одной большой спальне – кровати мальчишек по одной стороне, девчонок по другой. Вот и заметили мы, что ночью всё время кто-то из ленинградских детей плакать начинает, сам просыпается и других будит. Стали мы по ночам в спальне дежурить, чтобы сразу успокоить…
А у нас в селе, в окрестных деревнях, да по всему Кубенскому берегу – кружевниц много было, почти в каждом доме плели.
Вот и я от мамы да сестёр переняла. Ну, днями-то некогда было плести: и за детьми глядели, и в огороде работали, и дрова заготавливали – всё сами, всё мы – воспитательницы, нянечки, старшие дети. А вот ночью-то, сидишь в спальне с малышами, лампу керосиновую зажжёшь и плетёшь. Пока все не уснут. И сама-то иной раз прямо за пяльцами усыпала. Переляжешь тут же на кровать, спишь да слушаешь – не плачет ли кто?
Детишки, к кружевному плетению присматривались, конечно. Одна-то девочка особенно, из ленинградских. Я и спросила: «Хочешь научиться?» Она кивнула.
Принесла я из дома ещё одну подушку-куфтырь, пяльца, спросила разрешения у директора (строгая женщина была), стала и днём ребятишкам кружевное плетение показывать. Поначалу много их вокруг меня собиралось. Да быстро поостыли – дело непростое, усидчивости требует… Вот одна только эта девочка, Аля её звали, и сидела со мной. Молчит да плетёт. В школу сходит (школа в соседнем доме была) и опять за кружево. Хорошо у неё стало получаться…
Беда бедой, а жизнь жизнью – потихоньку стали ленинградские ребятишки оттаивать. Рассказа мне и Аля, что отец у неё ушёл на фронт в первый же день войны, и не было от него ни письма, ни похоронки. Видно, пропал без вести. А мама и старшая сестра умерли в первую блокадную зиму от голода…
Всё мне рассказала Аля. Страшно было и слушать-то. Уж и наревелись мы с ней тогда.
Но с того-то вечера стала она и разговорчивей и веселее. Плетёт кружева рядом со мной да всё мне про Ленинград рассказывает, какой это красивый город.
А уже когда блокаду с Лениграда сняли, прогнали фашистов с нашей земли, детей ленинградских увезли обратно. У кого родных не нашлось – там в детский дом определили.
Вдруг после Победы пришла мне открытка из  Ленинграда: красивый дворец на ней, река, мост – всё, как Аля рассказывала. А с другой стороны взрослым почерком было написало, что, мол, пишет отец Али, что вернулся с войны, забрал дочь из детдома. «Спасибо, вам за дочь», - написал. И Аля сама приписала: «Спасибо за кружево».
Я ведь и в гости к ним ездила. Всё они мне показали, своими глазами и дворцы увидела, и мосты…
Я им тогда кружевную скатёрку в подарок свезла… Аля-то говорила, что будет и там кружева плести, только, мол, солому на подушку трудно найти…
Вернулась я домой, переписывались мы поначалу. А потом, как бывает – адреса поменялись, другие заботы появились... Так и потерялись мы. Уж не знаю, плела ли Аля кружева, но что помнит их и по сей день – это точно…
Я и сама-то уж давно не плету – глаза не видят, пальцы не шевелятся, ведь скоро девяносто годов будет мне, куда уж… А правнучка-то плетёт.
 

"Литературный маяк" - январь 2018

Вышел из печати первый в новом году – январский выпуск «Литературного маяка».

Январь – месяц традиционно Рубцовский. О Рубцове, а вернее об одном его стихотворении рассуждает в своём эссе Андрей Сальников.

Рубцовскую тему продолжает и Леонид Вересов, предлагая отрывок из новой книги о поэте.

Нынешний год юбилейный для Вологодского областного союза писателей-краеведов, и для председателя этого Союза – Виктора Борисова. Этому посвящены следующие материалы номера.

Опубликованы и первые из работ, поступивших на объявленный газетой «Маяк» конкурс «Заветное слово» - это поэтическая подборка сокольчанки Нины Гавриковой и рассказ жителя посёлка Куркино Вологодского района Николая Соколова.

Добрый подарок для читателей и рассказ Николая Алешинцева из Великого Устюга.

https://vk.com/doc320010262_458176197?hash=e6e5761a745a67e580&dl=bc7c83845fc6281c6e

Ночь на Василия

НОЧЬ НА ВАСИЛИЯ
рассказ
Завтра Васильев день, праздник. А сейчас вечер – морозный, звёздный. Тёмная громада храма за окном, на горе. Но не сверкает под светом месяца крест. Нет над храмом креста.
Неделю назад, на Рождество, когда уже собирались на паперти старики и старухи , и отец Василий отпирал большим ключом навесной замок, когда уже близился великий миг – вот-вот должна была воссиять Вифлеемская звезда… Подъехали санки с тремя милиционерами, подошёл в высоких серых валенках председатель местного Совета Леонтий Чернов, ещё кто-то из активистов и комсомольцев.
- Расходись! Ключ попрошу, батюшка.
- А в чём дело, Леонтий Иванович?
- Сегодня Советом принято постановление о закрытии церкви и о запрещении отправления культа на территории сельсовета. Здание передается в ведение колхоза «Смычка».
- Какое постановление? Бумагу покажи! - старческий голосок из толпы продребезжал.
- Покажу. В отделении! - грозно ответил милиционер.
- Ключ! - требовательно сказал Чернов.
Отец Василий отдал.
На следующий день комсомольцы срывали крест. Колька-рыжий сам едва не сорвался, но зацепил верёвку. Стали тянуть, сначала только согнули крест. Тогда Колька – отчаянна головушка – ещё раз полез, с топором за пояс заткнутым. Рубил купол под крестом, раскачивал… Скинули крест…
Завтра Васильев день – храмовый праздник и его, отца Василия, именины. А сегодня Васильев вечер. И Новый год тоже сегодня в полночь настанет, если по старому календарю… Да где оно старое-то – всё новое… Разве что, матушка его, попадья, как в старые времена, студень в этот вечер сварила и на мост выставила застывать. Глядишь, придёт кто и с именинами поздравить…
Привычное сухое постукивание, шуршание, пощёлкивание перебираемых в руках матушки-попадьи коклюшек успокаивает...
Но мысли об отнятом у верующих храме возвращаются к священнику, и думает он о том, что если была бы у него, отца Василия, вера как у Василия Великого, пошёл бы он к церкви, помолился бы и замок на двери сам бы отомкнулся, и все верные вошли бы в храм и вознесли бы молитву Богу…  «Да видно слаба вера моя… Прости, Господи!..» - думает не весёлую думу отец Василий…
В 1917 году окончил он семинарию и, приняв сан, приехал с молодой матушкой-попадьёй, вологодской кружевницей, сюда, на приход храма Василия Великого, в недалёкое от города село Васильевское, в просторечье именуемое  Яриково. В новых-то документах так и записали – «деревня Яриково». Чтобы уже ни что о православной вере не напоминало. «Чудаки, - рассуждает сам с собой отец Василий,  -  Яриково – название тоже вполне религиозное, языческое. Впрочем, то, что сейчас-то творится, не есть ли новое язычество с новыми идолами из идей о «свободе» и «равенстве» сотворёнными? Да и из людей уже идолов сделали. Разве ж наши деревенские активисты понимают кто такой, например, Карл Маркс? А жители соседнего села, назвавшие колхоз именем Клары Цеткин – знают ли кто она такая?»  
Почти двадцать лет отец Василий здесь подвизается. А какие годы-то на его служение выпали! Установление новой власти. Братоубийственная война. Обновленческая ересь. Раскулачивание и коллективизация. Но, грех жаловаться – и в эти годы не пустовал храм, полнился богомольцами, и венчались люди, и детей крестили. Но и устраивали комсомольцы на Пасху «комсомольский крестный ход» с плакатом «Бога нет!» Но и «звездил» своего новорождённого ребёнка молодой учитель, приехавший из города (ох и смеялись местные над новопридуманным обрядом). И всё меньше в храме было молодёжи, да и люди среднего возраста с опаской уже ходили.
За последние шесть-семь лет почти все церкви в городе и в уезде закрыты. Их-то храм уже из последних, где ещё шли службы. Полугодом раньше Покровский храм,  что в десяти верстах отсюда, закрыли. Клуб, слышно, в нём устроили.
Престарелый отец Анатолий, настоятель Покровского храма, приезжал сюда на Покрова, службу отстоял. Неделю жил в гостях у отца Василия. Говорил: «Видно, Господь даёт нам страданиями грехи искупить. Согрешили.  Ныне же пострадаем». «Чем же согрешили-то, отец Анатолий?» - спросил отец Василий. «Маловерием. Ибо не холодны и не горячи, по словам апостола, а теплы. Вот за теплоту нашу, а не горячность и пострадаем по милости Божией…»
И пострадал. Месяца не прошло – забрали отца Анатолия, увезли в город. А вскоре дочь его бумагу получила: «Скончался во время следствия и содержания под стражей». И даже тело не отдали, только номер могилы на городском кладбище указали в казённой бумаге. Отец Василий и отпевал его заочно…
Послышался стук в дверь. Попадья отставила подушку с кружевом, пошла, открыла.
- Вечер добрый, с наступающим, - проговорил от порога престарелый вдовый дьякон,  худенький, с жидкой бесцветной бородкой, скинул на лавку у двери старую вытертую шубу.
- Проходи, отец Африкан, чем богаты… - поднялся ему навстречу отец Василий во весь свой богатырский рост, в застиранном, но чистом  подряснике, из-под которого  виднелись домашние, подшитые валенки.
Матушка выставила на стол чугун наваристых щей, пироги, принесла студень. Ночь на Василия Великого по традиции встречали обильной и жирной трапезой. Появился и графинчик с настойкой…
Помолившись, сели за стол.
В деревне, на улице, слышались крики, смех…
- Молодёжь балует. Святки, - прошамкал отец Африкан, закусывая первую рюмку рыбником.
Шум приближался, и вскоре послышались топот и смех на крыльце.
- Пойду я, посмотрю. А то наварзают, приморозят дверь, как в прошлом году, - сказала матушка, поднимаясь из-за стола.
- Дай им, - сказал отец Василий.
И попадья взяла пирог, в газету старую завернула.
Она вышла из избы, звякнул крючок, и тут же из сеней её вскрик послышался…
Вышел и отец Василий, за ним (росточком чуть выше пояса батюшке), старик-дьякон.
Раскачиваясь из стороны в сторону, стоял на крыльце покойник в саване. Впрочем, в нём сразу же узнавался Колька-рыжий. Рядом стоял в вывернутом наружу тулупе Геша Куликов. Попадья, отступила в сторону, пропуская отца Василия.
- Добрый вечер, молодые люди, - сказал он.
- Вечер добрый, батюшка, а нам бы бутылочку по поводу святок, - просто и нагло сказал Куликов. И из темноты, где светился огонёк самокрутки, послышался смех.
- Да и закусочки бы, - «покойник» добавил.
- Вы же комсомольцы, разве ж можно вам святки праздновать, да так наряжаться? -  выглядывая из-за спины священника, продребезжал вдруг дьякон.
- Мы, Африкан Савельевич, художественная самодеятельность, - ответил тут же Геша Куликов. - А вот ты, что за элемент?
- Сам ты элемент! - попадья очнулась. Сунула «покойнику» свёрток с пирогом и даже подтолкнула с крыльца: - Идите с Богом…
- А бутылку?
- Идите-идите…
- Пошли, ребята, - сзади из темноты крикнули.
- Пошли! - отвернулся и махнул рукой «покойник».
И кто-то проорал дурашливым голосом:
- Ох-ты, ах-ты – зелёная ограда!
Раскулачили попа – так ему и надо!
Отец Василий обернулся на храм – перекрестился.
Вернулись в тёплую избу, сели снова за стол…
Опять шаги на крыльце и стук в дверь. Попадья снова пошла открывать. Голос из сеней женский послышался. Пришла мать Кольки-рыжего, Ирина.
- Вечер добрый, с наступающим, -  не снимая полушубка, заговорила она. - Я чего пришла-то…
    - Да ты к столу иди, кума, - перебил её священник.
    - Нет уж, сперва послушайте: к Чернову-то из города приехали милиционеры. Чего-то и за Колькой моим присылали парнишку…
- Был тут твой Колька, - попадья перебила.
- А чего был-то?.. Баламут тоже… - Ирина сбилась. Ослабила узел платка на шее и присела на лавку у двери. - Я чего думаю-то… Вы бы уезжали прямо сейчас в город. А оттуда и ещё куда, затеряетесь… Вон, Окуневы, не стали ждать, когда раскулачат да вышлют – сами уехали, ничего, устроились, письмо было недавно…
- Да мы ведь ничего против власти не делаем, - попадья перебила разговорившуюся бабу.  
- Отец Анатолий тоже ничего не делал, - напомнил тут дьякон и выглянул опасливо в окно – с улицы слышался собачий лай.
- А ведь нашли бы мы, где в городе остановиться… - попадья уже вопрошающе на отца Василия смотрит. Кружево бы продали – вот и деньги на первое время…
- Спасибо тебе, кума, с праздником тебя. К столу тогда уж не зову, а пирожка не откажись – возьми, - сказал отец Василий, обратившись к Ирине.
Попадья, поняв его, подала ей пирог и выпустила за дверь.
- Прощай и ты, отец Африкан, - сказал священник. И дьякон, перекрестившись, вышел из-за стола и стал одеваться.
Попадья закрыла за ним дверь на крючок.
- Помолимся, матушка, - сказал отец Василий и встал на колени лицом в красный угол, под икону Спасителя полотенцем с кружевным подзором украшенную. Попадья встала рядом…
И когда на крыльце снова послышались шаги и в дверь требовательно постучали, отец Василий сам пошёл открывать.
- Гражданин Смирнов Василий Иванович? Собирайтесь, вы арестованы.
Часы пробили полночь. Наступило 14 января 1935 года. Васильев день.
- И меня берите, - попадья на милиционеров кинулась.
- Надо будет – возьмём, - легонько оттолкнул её румяный парень в белом полушубке и ушанке с красной звёздочкой.
- Прощай, Мария, - отец Василий поклонился жене, запахнул тулуп и вышел из дома…
Где-то в другом конце улицы слышался смех, взлаивала собака…
Сани с тремя милиционерами и арестованным священником, влекомые бодрым жеребцом, проехали мимо храма Василия Великого и по чёрной ночной дороге поехали в сторону города. Звёзды и месяц светили ярко, мороз, по примете, предвещал хороший урожай в наступившем году…  

Слава русской гармони!

Слава русской гармони!

Густой и звонкий голос гармони встряхнул здание администрации Вологодского района. Это Александр Механиков привез показать свой новый музыкальный инструмент – настоящую нижегородскую гармонь, ну, и как же было не попробовать её на звук… На гармони красуется и фамилия мастера – Мякушев. Ручная работа…

Александр Анатольевич Механиков известен в Вологодском районе, да и за его пределами, как фермер. Он со своим небольшим, но дружным коллективом занимается разведением овец романовской породы, крупного рогатого скота, сеет и убирает травы и зерновые. В этом году Механиковы выиграли грант на развитие семейной фермы, деньги на приобретение молодняка КРС и техники уже получены, грант успешно реализуется.

Надо сказать, что Александр Механиков – потомственный зоотехник. Этой специальности посвятили свою жизнь его родители. Жена, Марина Вениаминовна, тоже зоотехник. Родился Механиков в Молочном, а детство и юность прошли в соседнем селе Куркино. Закончил Куркинскую школу, потом учился в Молочном институте, работал главным зоотехником, потом вместе с женой создал собственное крестьянское хозяйство.

Но Александр Механиков еще и гармонист. Он постоянный участник областных и межрегиональных «гармонных» мероприятий, и на праздниках (например, окончание посевной в районе) не отказывается взять в руки гармошку и спеть хорошую песню.

- Когда вы заинтересовались гармонью? - спрашиваю.

- Отец у меня был очень хороший гармонист. Так что с самого детства я слышал гармонь. Но сам начал играть уже после армии, - рассказывает Александр Анатольевич. - Помню, что в 70-е годы гармошка не очень-то приветствовалась «официальной» культурой. Нет, играть было не запрещено, гармони продавались в магазинах, но считалось, что это какой-то «низкий жанр». Но люди играли. У нас в Куркино жил Николай Сергеевич Смирнов, обычный рабочий совхоза, очень хороший человек, труженик. В праздники он выходил с гармошкой играть  на улицу. Помню его игру…

В середине 80-х годов, когда Александр Механиков вернулся из армии, многое в нашей стране менялось. В том числе и отношение к русской гармони. Появилась на телевидении передача Геннадия Заволокина «Играй гармонь». Самодеятельные клубы гармонистов стали создаваться по всей стране. В Вологде страстным пропагандистом гармони стал журналист областного радио Николай Коробов.

- В 1986 году стали собирать в Вологде гармонистов, в основном, в парке ВРЗ они играли. Я сначала не участвовал, ездил просто посмотреть, послушать. Там было много хороших старых гармонистов, которые виртуозно играли на кирилловских гармонях.
Например, Василий Васильевич Невзоров, его многие помнят. Я думаю, что это – непревзойденный гармонист… С Николаем Александровичем  Коробовым я и до сих пор вижусь каждый год на фестивале «Золотая планка»…

- А вы когда и у кого научились играть?

- В Молочном институте был создан кружок гармонистов, а вел его замечательный музыкант и композитор Николай Петрович Драчков, он работал в Майском Доме культуры. Вот он-то и дал первые навыки. Ну, а дальше уже сам. Но с Драчковым я позже постоянно встречался. Он был очень хороший человек, жалко, что мало пожил. В том, что я научился играть, – его заслуга.

- Свою первую гармонь помните?

- Первую гармонь мне покупал еще отец. После него у меня остались три гармони, я их содержу в порядке. А сам впервые купил гармонь, которую делали на  Вологодской гармонной фабрике. Гармони на этой фабрике  выпускали, конечно, слабенькие. Но если в такую гармонь ставили планки от кирилловских мастеров, которые работали на фабрике «Северный кустарь» в Волокославино, это уже был совсем другой инструмент. Помню, что стоила она 500 рублей, при моей зарплате главного зоотехника тогда 270 рублей.
Я на ней играл и играю до сих пор, около 30 лет уже. Она полностью в порядке, то есть сделана качественно, имеет хороший звук, тембр.

- Ну, а что это за инструмент? И почему гармонь нижегородская, а не кирилловская на этот раз?

- Так я и приехал сюда, чтобы показать этот инструмент и отдать дань памяти и уважения мастерам кирилловской и нижегородской гармони.

Года два назад, по словам Александра Анатольевича, появился у него интерес не только к гармонной игре, но и к истории инструмента, к мастерам-гармонникам. Не раз бывал он в селе Волокославино, где была когда-то гармонная фабрика, знакомился с людьми, знавшими старых мастеров.

- Были замечательные мастера: Шитов, Мякушевы, Пичугины… Мякушев-отец был мастер, на войне погиб. У него было восемь детей. Они из деревни Шульгино, рядом с Волокославино. Все делали гармони… Если посмотреть старые фотографии, видишь, что гармони начинали делать еще дети. Есть фотография – коллектив фабрики «Северный кустарь», там все ребята 15-25 лет, молодежь.

- Почему же Мякушев делает теперь нижегородские гармони?

- Да потому что Николай Павлович Мякушев вместе с братом Юрием уже давно переехал в Нижний Новгород. Когда я стал интересоваться, общаться с людьми, я узнал, что очень много мастеров из Кирилловского района в 30-40-50-е годы уехали в Нижний Новгород. А в 1960-м году и фабрика в Волокославино перестала работать.

Уезжали люди, как водится, за лучшей жизнью. Один уехал, прижился, за ним другие потянулись. Так и стали многие мастера кирилловской гармони мастерами гармони нижегородской. Отличие этих инструментов в том, что кирилловские гармони четырехпланочные или шестипланочные, а нижегородские, в основном, восьмипланочные…

С Николаем Павловичем Мякушевым Александр Механиков познакомился благодаря удивительной подвижнице, автору многих публикаций по истории русской гармони Людмиле Борисовне Танских, жительнице города Бор Нижегородской области, с которой, заинтересовавшись историей гармонного дела, связался по интернету.

- Через нее я связался по телефону с Николаем Павловичем. А в мае этого года я ездил на нижегородский гармонный фестиваль «Камертон», и побывал у мастера (Мякушев живет в самом Нижнем Новгороде), он показал мне свои гармони… И на этом мой покой закончился! Я сказал, что приеду осенью за гармонью. И вот гармонь у меня! - с гордостью говорит Александр Анатольевич. -Гармонь уже была готова, но Николай Павлович подогнал ее под меня – сделал так называемый «розлив», как я люблю. Это – эффект, когда нота начинает «плавать», для этого специально подтачивают голоса. По-моему, так гармонь играет мощнее и голос имеет более звучный.

Кажется, что о гармони Механиков может говорить бесконечно…

- Вообще-то многие гармонисты из других регионов говорят, что
нижегородские гармони настроены неправильно, - продолжает он. - Но из всех существующих ныне гармоней, нижегородские играют лучше всех. Это мое мнение. Пусть кому-то нравится кировская или тульская гармонь…. На вкус и цвет товарища нет…

А рука гармониста так и тянется к инструменту, потрогать его, погладить…

- Николай Павлович Мякушев, автор этой гармони, остался единственный из тех старых мастеров, кто делал в свое время кирилловские гармони. Ему 83 года. Ученика у него нет. Кто возьмется сейчас за такую трудную и длительную, пусть и хорошо оплачиваемую работу (ведь гармонь от начала и до конца нужно делать несколько месяцев, а то и год)… Очень жаль, что гармонный промысел теряется. Это пласт русской культуры, который уже уходит от нас, и мне хочется, если уж не спасти, то отдать дань уважения тем людям, которые посвятили этому всю свою жизнь… У кирилловской гармони, - продолжает Механиков, - было одно очень важное преимущество перед шуйскими, тульскими или кировскими – она была доступна по цене простым людям. Это был действительно народный, причем хорошего качества, инструмент. Поэтому в вологодских и архангельских деревнях преобладали, конечно, кирилловские гармони… И сейчас продается много кирилловских или нижегородских гармоней. Но это всё старые, отреставрированные инструменты. Тех, кто сегодня может сделать гармонь от начала и до конца, единицы. Был замечательный мастер кирилловской гармони Золотов, его уже нет. В 2011 году умер Александр Иванович Куликов, в молодости он работал вместе с Мякушевыми. Лучшее, что я видел из кирилловских гармоней, а я видел их много, это три гармони мастера Куликова. Это шедевры кирилловского гармонного промысла. Они хранятся у людей, в семьях, мне посчастливилось играть на всех трех этих гармонях. Новые гармони делать некому…

Появятся ли молодые мастера? Ведь потребность есть, есть творческие коллективы, артисты… А главное – есть потребность в песне и пляске под гармонь. Удивительно – инструменту вряд ли более двухсот лет, в Россию и того позже из Европы пришел, (тальянка – это же «итальянка»), а стала гармонь, потеснив даже балалайку, символом русской удали, русской печали и радости. В общем, той самой «загадочной русской души», которую без гармони теперь уже вряд ли и поймешь…

- Я этим инструментом очень доволен, подобного в Вологде точно ни у кого нет, - снова говорит Александр Механиков, надевая на плечи лямки и трогая пальцами кнопки…

- Гармошка в жизни помогает? - спрашиваю ещё.

- Мне это интересно, нравится, а значит – помогает.

- Сыновья играют?

- Сыновья гармонью не увлеклись. Есть два внука, пока их это интересует, что будет дальше – не знаю, - отвечает Александр Анатольевич и, наконец, разворачивает меха. И гармонь работы вологжанина, живущего на земле нижегородской,  Николая Павловича Мякушева звучит в полную силу, заполняет душу…

Слава мастерам русской гармони!
                                                                   

 

На дне (краткая предновогодняя пьеса по мотивам пьесы А. М. Горького)

На дне

(краткая предновогодняя пьеса по мотивам пьесы А. М. Горького)

Место действия: дно экономического падения.
Время действия: наши дни.
Действующие лица:
Руководитель – улыбчивый человек средних лет (сидит за компьютером, время от времени отрывается от экрана монитора, чтобы сказать что-либо);
Работник ЖКХ – унылый человек в сером костюме;
Медицинский работник – человек в белом халате;
Работник системы образования – человек в очках (скорее всего – женщина);
Сотрудник полиции – мужчина в мешковатой форме;
Военный – крепкий мужчина в красивой форме «от Юдашкина»;
Представитель АПК – мужчина в клетчатой рубашке;
Работник культуры – женщина неопределяемого возраста, укутанная в цветастую шаль;
Народ – группа угрюмых людей в углу сцены.

Руководитель (оторвавшись от экрана монитора):
- Вот и достигли мы уж дна экономического падения! Отныне, оттолкнувшись, вверх!
Работник ЖКХ:
- Да тяжкий груз на шее – не пускает…
Руководитель:
- Вы эти песни бросьте! И нечего тут наводить тоску!
Работник культуры:
- Да песен-то у нас веселых много, ох!
Медицинский работник, сочувственно:
- Чего ж так грустно?
Работник культуры:
- Да веселья мало! На дне сидим – темно, безденежно и зябко… - поеживается и плотнее кутается в шаль.
Руководитель:
- Отныне вверх!..
Сотрудник полиции, невольно перебивая руководителя – военному, указывая на его красивую фуражку:
- Наверное, и нам пошьют такие… - понимает, что перебил руководителя, поспешно: - Тогда уж точно – оставим это дно и устремимся к свету!
Работник системы образования, мечтательно:
- А - (с трудом выговаривая следующее слово) - обу-ча-ю-щи-е-ся сдадут ЕГЭ и поголовно все поступят в ВУЗы…
Представитель АПК:
- Не позабыть бы только здесь, на дне, коров, овец и прочий скот рогатый!..
Руководитель:
- О людях думать надо! Вперед и вверх!..
Военный:
- Мы это – одобрям! Народ и армия – едины! – оглядывается на народ. Народ угрюмо пятится вглубь сцены.
Медицинский работник:
- Куда же вы без медицины?..
Руководитель:
- Оптимизируем и вверх!.. – Поправляется: - Модернизируем и вверх!
Работник культуры, задумчиво:
- А Новый Год уж близок, и мандарином пахнет, и огоньки на ёлочке мигают…
Руководитель:
- Так в Новый Год, друзья! Вперед и вверх! Народ… Ты где, народ?..
Народ молча уходит со сцены.
Конец.
 

"Литературный маяк" - декабрь 2017

Вышел из печати декабрьский номер литературного приложения к газете «Маяк» - «Литературный маяк».

https://vk.com/doc320010262_456256311?hash=fdd9725082b8363171&dl=222e4d35be29360107


В этом номере: объявление о литературном конкурсе «Заветное слово».

Зимние и новогодние стихи поэтов-вологжан. Рождественские рассказы Дмитрия Ермакова. Большая стихотворная подборка Евгения Некрасова, известного вологодского журналиста, в прошлом – главного редактора газеты «Красный север».
Свою «кружевную сказку» рассказывает в этом номере Светлана Чернышева.

Дебютант «Литературного маяка» Дмитрий Галкин со сказкой «Снеговики».

Номер зимний, новогоднее-рождественский… Читайте!  

"Ангел прилетел" - предновогодний рассказ

АНГЕЛ ПРИЛЕТЕЛ
Таисия Петровна сидит одна за столом в своей хате, как привыкла она называть двухкомнатную квартиру в старом пятиэтажном доме, на первом этаже. Дом этот на краю посёлка, а почти сразу за посёлком – «разделительная полоса». По ту сторону – украинские войска, по эту – донецкое ополчение.
«Господи, на старости-то лет и в сад будет по весне не сходить!» - думает она, вспоминая деревеньку, из которой переехала с мужем в этот посёлок ещё тридцать лет назад. Вспоминает, как с дочерью Ульяной и внучкой Галей ходили туда, в свой сад, собирать яблоки…
Давно уже умер её муж-шахтёр. Дочь погибла в прошлом году от шальной пули. Зять, до этого всё работавший в шахте, ушёл в ополчение. Остались они с внучкой вдвоём.
В этом году окончила Галя одиннадцатый класс (школа в соседнем посёлке). Летом вдруг сказала бабушке: «Поеду в город Вологду на кружевницу учиться». Это уж она в своём интернете насмотрела. Рукодельная-то она с детства: и шить, и вышивать, и вязать умеет. А вот кружево – не здешнее рукоделие.
Таисия Петровна, как про Вологду да кружева услышала – совсем давнее вспомнила…
Она, кроха лет трёх, на руках у мамы, тут же отец, его брат, дедушка и ещё много людей в битком набитом «скотском» вагоне. Вот откатилась дверь, и яркое, но холодное солнце ударило в глаза, и были видны какие-то домики, пахло дымом, и снег, снег… И округлое слово «Вологда» прокатилось по вагону… Но двери закрылись, и их снова повезли, и вышли они на каком-то полустанке. Ночевали в ближнем селе, в церкви. Прямо посреди храма горел костёр, а измученные люди лежали и сидели на каменном полу, подложив свои вещи… Она всё была на руках у мамы. Всполох костра выхватывал стену, и виден был белый ангел, летевший, расправив крылья, в подкупольную черную высь…
По утру многие не поднялись, осталась в той церкви и её бабушка.  
Снова шли по зимней лесной дороге, потом женщин с детьми подсадили на сани…
Прямо в лесу и построили ссыльные раскулаченные украинцы посёлок. Занимались лесозаготовками, потом и пахать, сеять начали, скот появился. Перед войной был это уже богатый колхоз.
На фронт ссыльных сразу не брали, но к сорок второму году и до них очередь дошла. Ушли на фронт и отец Таисьи, и дядя. Оба погибли.
В войну и сразу после войны часто из соседних деревень приходили крестьянки, меняли вещи на хлеб. Бывало, и кружева приносили, но её мать их не брала: «Вдове это не трэба», - говорила.
В школу Таисья ходила в соседнее село. Однажды забежала в дом к одной из подружек, а там её старшая сестра кружево плела. Загляделась Таисья на работу кружевницы, захотелось и самой научиться. Да куда там! Столько работ да забот помимо учёбы…
В сорок седьмом стали отпускать домой украинцев. Вот и до Таисьи с матерью дошёл черёд.
Вернулись они на Украину. А родного села нет, сожгли фашисты перед отступлением.  Строились люди заново, сады сажали…
Счастье это было для семнадцатилетней девушки – на родину вернуться, самой увидеть то, чего по малолетству не помнила, о чём только слышала: чёрную, жирную землю, в которую «палку весной воткни, а осенью яблоки снимай», подсолнухи, новые белые хаты, что вскоре появились на месте пожаров… Пришло время – и замуж вышла.
… И вот сидит Таисья Петровна одна в квартире и вспоминает жизнь – будто и не было!  Уехала внучка-то осенью, поступила. «Это хорошо, что уехала… Чего здесь-то, ждать, когда снаряд в окно прилетит…»
Однако же ёлочку (старую, искусственную) по привычке нарядила, стала и винегрет готовить. Есть у неё в холодильнике под окном и колбаска, и мясо, найдётся чего и выпить). Это для зятя, отца Галины. На Новый-то год, может, и отпустят до дома, не всё же воевать-то… А сама она до Рождества постится…
В дверь позвонили и Таисья Петровна вздрогнула. Прислушалась и только на второй звонок пошла открывать.
- Бандероль вам, тётя Тая! - сообщила неунывающая почтальонка Марина. - Из Вологды! – добавила. И пошла дальше, разносить письма и бандероли по полупустым домам.
Раскрыла Таисья Петровна конверт, а там в прозрачном пакетике кружевной ангел… И письмецо: «Бабушка – это я сама сплела, моя первая работа. У меня сразу стало получаться. Бабушка, Новый год я в Вологде встречу, а на Рождество приеду к тебе и папе. Обнимаю и целую. Галя».
Таисья Петровна за ниточку повесила ангела на ёлку и стала ждать и молиться.

"Литературный маяк" - ноябрь 2017

Вышел из печати ноябрьский номер «Литературного маяка».

Большая часть этого номера посвящена прошедшим в октябре Беловским чтениям и семинару молодых авторов в рамках этих чтений. Этому посвящены материалы Натальи Мелёхиной и Дмитрия Ермакова.

Опубликованы и материалы участников семинара: стихи Ксении Бурлак, и проза Юлии Панченко. Ксения Бурлак уже достаточно опытный автор – её стихи и ранее публиковались в «ЛМ» да и в других литературных изданиях России. Для Юлии Панченко это первая публикация.

Краевед Александр Кузнецов рассказывает о своем путешествии по следам Михаила Пришвина.

Завершает номер рубрика «Слово классика», в которой представлены короткие зарисовки М. Пришвина.


https://vk.com/doc320010262_454973676?hash=0f6d2b3419d0ca4090&dl=e789906ea82449bcd9

Судьба Октавиана

В Вологде в областной библиотеке представлена моя новая книга «Судьба. Октавиан Никитин».

Кто такой Октавиан Никитин? Известный педагог, тренер – создатель школы дзюдо в Вологде, кандидат технических наук, политик… Слава Богу – он жив и сейчас держит в руках книгу, в которой написано не только о нём, но и о его деде «старом большевике», о его отце, прошедшем ад Дахау и Северного Урала, о многих хороших людях, о времени…

Здесь предлагаю некоторые отзывы о книги, и о её представлении в библиотеке.

А также и видеозапись презентации.

https://yadi.sk/i/dVbOKuKr3Q2jff

Андрей Сальников (главный редактор журнала «ЛАД вологодский»)

Семейным вечером стала встреча в областной библиотеке с автором и героем книги «Судьба»

Какое это всё-таки неуклюжее слово - презентация! И подарок слышится, и брезент пошуршивает, и… что еще? Претензия какая-то, прости Господи. Какие могут быть претензии? Мы ведь собрались не отношения выяснять, а познакомиться с героем и автором новой книги. Так и буду говорить: в областной «бабушкинской» библиотеке состоялось знакомство с новой книгой писателя Дмитрия Ермакова - документально-художественной повести «Судьба. Октавиан Никитин".
Знакомство – значит узнавание. Можно жить с человеком в соседнем подъезде, раскланиваться – и только. У кого-то дети в один садик с дочками Никитина ходили, кто-то рядом с ним и его женой на школьных родительских собраниях сидел. Такой соседский круг есть у каждого, он не особенно широк: человек 20, ну 30 – вряд ли больше.
Круг знакомых по профессиональной деятельности может быть намного шире. У педагога и тренера Октавиана Яковлевича число знакомых исчисляется сотнями, а то и тысячами. Сколько студентов политехнического института (теперь Вологодского государственного университета) слушали за сорок лет лекции кандидата технических наук – кто скажет! А скольких мальчишек обучил основам дзюдо, самбо и даже запрещенного тогда карате. «И как Вами, Октавиан Яковлевич, КГБ не заинтересовался?» - заметил в шутку Александр Тчанников, занимавшийся дзюдо у Никитина.
Спортивный круг знакомств у Октавиана Никитина, пожалуй, уступает университетскому по широте, но зато значительно теснее. После экзамена редкий студент продолжит общение с преподавателем. А иной борец-мальчишка, даже если и расстался со спортом, нет-нет да и подойдет к любимому наставнику – посоветоваться, поделиться важным… Дмитрий Ермаков вспоминает, как дороги были ему и его товарищам по секции разговоры с Октавианом Яковлевичем после тренировки. О чём говорили? Да обо всем – о событиях в стране, об интересной книжке, о семье… Кстати, отмечает Димитрий, тренер, поддерживая разговор о семьях, никогда не говорил о близких своих воспитанников «отец», «мать»… Только – папа, мама, бабуля… Семейную теплоту в отношениях тренера и детей поддерживало и то, что вместе с ними занималась – и тренировала тоже – жена Октавиана Яковлевича, Анна Николаевна, известная и за пределами области дзюдоистка.
КГБ, кстати, тренером - кандидатом наук интересовалось, рассказывается в книге. Но уже – как политиком: Октавиан Яковлевич был в девяностые годы депутатом областного Совета.

Встреча с книгой об Октавиане Никитине получилась теплой, душевной. Организаторы – автор книги писатель Дмитрий Ермаков и сотрудники областной библиотеки – четко выстроили композицию вечера. Известный вологодский актёр Анатолий Михасик прекрасно прочел главы, рассказывающие о детстве героя, которое прошло в послевоенном саратовском селе Радищеве. Несколько песен проникновенно, как он это умеет, исполнил Владимир Сергеев, известный вологодский певец и бард. Октавиан Яковлевич прочел свои стихи, ответил на вопросы. А младший внучок Костик бегал по залу и удивлялся: что это с ним так долго никто не поиграет, все что-то говорят, говорят…
- Мы видим в американских фильмах, что тренеры прямо натравливают боксеров на противников. А как Вы воспитывали у своих учеников спортивную злость? – был и такой вопрос.
- Никак не воспитывал, и считаю, что делать этого не надо, - неожиданно для многих ответил Октавиан Никитин. – Да, в спорте злость необходима порой, но – только в спорте. Кто-то рождается с ней, а у кого ее нет – и не надо. Нам надо научить ребят не только бороться, но и оставаться людьми во всех ситуациях. Это главное…
У Дмитрия Ермакова я прочёл, что на встречи с губернатором депутат Никитин порой приходил с портфелем, в котором лежала дзюдога – это такая куртка специальная, её еще кимоно называют. Никитину, мне кажется, она служила не только спортивной одеждой, которую Октавиан Яковлевич держал всегда наготове, под рукой, чтобы успеть в зал на тренировку, - но и напоминанием о необходимости быть бдительным. В больших кабинетах надо всегда быть готовым к бою. Причем борьба чаще всего шла неспортивная и без всяких правил.

«В наш тесный круг не каждый попадал», - пел Владимир Высоцкий (кстати, герой книги «Судьба» песни Владимира Семеновича давно и хорошо знает и очень любит). Как бы ни был широк круг родных, друзей и знакомых, студентов и учеников Октавиана Никитина, он всё же значительно уже круга людей, которые наверняка почувствовали бы его своим - знай они об этом человеке.
Книга, уверен, значительно расширит дружеский круг Октавиана Яковлевича Никитина – ученого, тренера, педагога и политика.
Вот еще что важно, по-моему. Хорошая книга (а мы познакомились на том семейном вечере именно с хорошей книгой) рассказывает ведь не только о человеке, не только о его близких, его пристрастиях и увлечениях, его жизненных успехах и поражениях. Хорошая книга показывает человека в обстоятельствах времени, она говорит не только о герое, но и о читателе «Судьба» это делает разными способами. Главы о детстве, например, – мастерская проза, рисующая послевоенное детство подростков в саратовском селе Радищеве. Кстати, эти части еще до выхода книги в Володе опубликованы в ульяновском литературном журнале «Симбирск».
Обо всех извивах своей судьбы Октавиан Яковлевич повествует сам, и так подробно, как ему это кажется нужным и важным. О чем-то он рассказывает в беседе с автором, что-то подтверждает документами; о чём-то говорят коллеги Никитина по спорту, работе и политической деятельности .
- Здесь вы найдете ответы на все вопросы о жизни Октавиана Никитина, - говорил Дмитрий Ермаков на вечере в библиотеке.

Книга – не итог жизни, а приглашение к знакомству. Расширение дружеского круга, скажу больше – круга семейного. Не потому, что жду, будто читатели начнут набиваться к Никитиным на чай; семья – это ведь не только те, кто к нам в гости регулярно ходят. Семья – те, кто близок духовно и душевно. Кто любит то же, что и ты, и старается противостоять тому, что тебе кажется губительным. Мы и остаемся до сих пор единой и все-таки могучей страной, пока ощущаем семейную близость с родными по духу людьми. Пока знаем, что не одни...
Таких книг, как повесть об Октавиане Никитине, должно быть много. Да, Октавиан Яковлевич – редкий талант, человек уникальный. Уникальных людей у нас немало, и чем больше мы будем о них знать, тем крепче будет наша большая семья – Россия.
В том, что такие книги нужны, доказывает одно: они выходят все чаще. По-разному написанные и изданные, в главном они едины: каждая из этих книг рассказывает о честных, трудолюбивых людях, любящих свою семью, нашу страну - значит, и всех нас. Они издаются, такие книги, и мы будем о них рассказывать. Страна должна знать своих героев.


Альбина Сберегаева (читатель)


Ночь с Октавианом Никитиным
........................................................
Да, всю ночь читала новую книгу Дмитрия Ермакова «Судьба. Октавиан Никитин» .
Как читатель, очень рада её публикации. Хочу отметить достоинства и недостатки книги. Спокойно, ничего криминального нет. Напишу мягче, укажу то, с чем я лично не согласна. Допускаю другую точку зрения и очень этому рада. Отзыв написать не могу, так как до конца не прочитала. Мне ещё нужно время на "переваривание".
Коротко , по пунктам делюсь сумбурным впечатлением:

1) Книга соответствует интересам современного читателя, когда огромное желание открывать мир своего соотечественника, современника, «человека с соседнего двора». Нет нафталина, надуманности, искусственности. Не нужно коррелировать свои знания на предмет того, что у людей того времени были другие представления о жизни. Читаем/живём «тут и сейчас».

2) Книга затрагивает очень важную современную проблему, как в мирное время , в работе, в отношениях можно оставаться человеком с большой буквы и настоящим мужчиной. Хватит жить войнами ! Пора учиться жить достойно в мирное время. Созидать, развиваться, любить, строить.

Нет, роман затрагивает и другие проблемы, но их всегда обсуждала литература: семья, воспитание, образование, становление, взаимоотношение, выбор, достоинство.
Но жизнь в мирное время - сейчас самое главное.

3) Для меня очень важно, что Никитин жив, здоров, сидел перед нами, интересно рассказывал. Не хочу читать книги про ушедших. Всё во мне протестует! Любовь, уважение, интерес ОБЯЗАТЕЛЬНО проявлять к живым. Каждый живущий человек- это история. За это ОГРОМНОЕ СПАСИБО !

4) Никитин уникальный человек. Гармоничное сочетание технических, исторических , творческих и духовных знаний. Идеальный. Человек будущего. То, к чему должен стремиться каждым. Он образец для подражания для молодёжи. Не спекулянты, торговцы, а педагоги и тренеры.

5) Хороший, легкий, поэтический язык повествования. Бьёт шаблоны, что мальчики/ мужчины не видят красоту природы/мира и любовь их грубая, примитивная. Но при этом нет «сопливости». Ермакову удалось соблюсти меру.

Язык повествования очень понятный вологжанам, в лучших "беловских" традициях. Очень интересно потом узнать реакцию читателей других регионов.

Объемность картинки через "вижу, слышу, чувствую".

6) Муза- это хорошо. Музы сидят только на плечах не отогретых женской теплотой мужчин . Никитин стихи посвящает жене. У меня гордость и уважение к таким женщинам. Стихи интересные, без штампов и сопливости.

7) Идеальная стоимость. Двести рублей, максимум двести пятьдесят должна стоить книга, которая писалась для чтения, а не для коллекционирования.

8) Минимализм в оформлении обложки. Терпеть не могу аляповатые картинки. Дух произведения через особенности шрифта. Но в самое интересное в книге - фотографии. Это очень ценно и даёт ощущение живого материала.

9) Книга очень ровная по ритму. Дмитрию Ермакову удалось соблюсти некий баланс, не увлекаться и тонуть в отдельных фактах и поверхностно показывать другие. Нет перекосов. Это мастерство.

10) Основная линия книги - судьба человека через личность, её формирование, поступки. Отсутствие оценочности. Характер через ситуации.

12) Присутствие поэзии украшает роман, показывает творческую, глубокую сторону личности Никитина. Интересно стихи вписываются в роман, дополняют, делают многомерным, но могут рассматриваться и самостоятельной частью.

13) Какой Дмитрий Ермаков молодец, что подарил целую стопку книг в библиотеку. Понимаю, что всё это деньги и творчество не должно быть себе в убыток. Но если Бог даёт талант, то им нужно делиться с людьми. Не все могут купить. Хорошо, что Дмитрий это понимает. Я хлопала громче всех.

14) Название «Судьба. Октавиан Никитин».
А что такое «судьба» ? Смотрю википедию. «Судьба́ — совокупность всех событий и обстоятельств, которые предопределены и в первую очередь влияют на бытие человека, народа».

Влияние мы увидели в книге, а всех событий ещё нет. Они впереди. Чувствует моё бессознательное, что вам, Дмитрий, второй том придётся писать. Эта книга не конец, а начало череды нужных, интересных событий и новых книг. А моя интуиция вообще не ошибается:)

Недостатки (по моему представлению) :

1) Все персонажи говорят идеальным литературным языком. На один манер. Нет разницы, между деревенским разговором и городским, детским и взрослым.

2) Никитин в книге говорит словами Дмитрия Ермакова. Нет речевых и стилистических особенностей. Поведенческих особенностей. От этого персонаж очень гладкий, одномерный. Даже на презентации было видно, что Октавиан Яковлевич обладает яркими особенностями.

2) Мало фотографии. Можно было даже вставить черновики стихов.

3) Много упиваний картинами природы (для другого читателя это может быть достоинством). Это было очень заметно при публичном чтении отрывка. У выступающего голос дрожал от описания цветов. Не понимала причины такого поведения и темы для накручивания эмоций.

Вывод: Книга хорошая, актуальная. Читатели, покупайте, пишите отзывы.

ПРЕЗЕНТАЦИЯ

1) Не знаю, каким образом так получилось, что на презентации книги читатель озвучил с места очень важный и дискуссионный вопрос. Это употребление в творчестве исторических слов, терминов, что понимают и знают не все. Это плохо или хорошо? Идёт жесткая дискуссия, опуститься до уровня читателя или его поднимать до своего. Октавиан Никитин творчеством поднимает.

2) Понравилось, что на презентацию пришли разные люди: творческая и литературная интеллигенция, спортсмены, ученики , читатели, семья.

3) Музыкальные переменки были отличные. Вечные любимые песни в великолепном исполнении.

4) Не успели дать слово жене Октавиана Никитина. И хотелось бы больше рассказов бывших студентов и спортсменов. Части личности человека раскрываются через рассказы других людей. Например, какое важное дополнение было про прическу. Мелочь, а как много говорит о человеке.
……………………………….
Как я проведу сегодняшнюю ночь? Правильно, с «Октавианом Никитиным», новым романом Дмитрия Ермакова. Приятного чтения всем, кто присоединяется.

Отступление:
Дмитрий, очень прошу провести мастер- класс, где вы могли бы поделиться опытом, как собирать информацию по биографии человека, систематизировать, вносить в произведение. У вас очень здорово это получилось. Идеально. Подумайте, пожалуйста, над моим предложением.
Вологда, 23.11.2017

С мечтою о единстве (после Дня народного единства)

В «день народного единства» ехал по журналистской работе в одно из сёл Вологодского района.  Унылую промзону сменили пригородные посёлки – особняки и терема за высокими заборами здесь ещё соседствуют с дачными лачугами и остатками деревень… «Может это и есть единство? Единство противоположностей…» - ехидно думалось. И закрутилась в голове и на языке строчка из стихотворения Николая Мельникова: «Единения нет. Есть призывы, но нет единения…»
Вскоре я был в сельском Доме культуры, где как раз и праздновался День народного единства (об этом праздновании я и должен был написать в районную газету). И было всё хорошо и правильно: глава района поздравлял селян (зал был полон) и говорил о единстве, «благодаря которому, Россия всегда побеждала всех врагов…» и т. п. Священник поздравил с днём празднования Казанской иконы Божьей Матери и тоже призвал к единству. Представители национальных диаспор говорили поздравительные слова на своих языках (в Вологодской области проживают представители ста национальностей, при этом 97 % населения – русские)… На экране в это время сменялись картинки с видами природы, куполами, счастливыми лицами…  Потом были песни и танцы. На сцене, разумеется. Это раньше, после демонстрации на Октябрьскую, и пели, и плясали под гармошку во дворах и в домах. А сегодня на сцене узбекский танец сменялся таджикским. Какой же нынешний праздник и без лезгинки. «Русский» танец сменился зажигательной «хава нагилой» (на экране в это время икона Казанской Божьей Матери). Затем длинноволосый юноша в коротковатом пиджачке, не очень попадая в ноты, но громко, призывал «любить Россию» и хлопать в ладоши… В общем, было, как говорит один мой знакомый поэт, «толлерантненько»…
Конечно, очень трогательно смотрелись на сцене воспитанники местного детского сада, заслуженные аплодисменты сорвал хор ветеранов… Обычный и нормальный по нынешним временам сельский праздник. Забегая вперёд, скажу, что для районной газеты я и написал просто отчёт о празднике (без ехидных наблюдений и выводов). Потому что папам и мамам, бабушкам и дедушкам, сидевшим в зале, дела не было до «политики» - они любовались своими детьми и внуками, выступавшими на сцене, искренне радовались за них, хлопали… И вот в этом-то, безусловно, был момент единения.
А потом, после праздника, кто-то поехал в свой небольшой дворец, кто-то побрёл в свой домишко… Каждому своё. Но разве и раньше (даже в Советском Союзе, а уж тем более до него) не было богатых и бедных?  Были. Не было разобщения? Было… Но было и единящее начало, было и единство… И разве не нужно единство сегодня? Нужно!
Ехал и думал об этом…
День народного единства, пока что, скорее, праздник мечты о единстве. Для кого-то (для православных жителей страны) 4 ноября это, прежде всего, день прославления иконы Казанской Божьей Матери. Для кого-то – 7 ноября «красный день календаря»… А уж сколько всего произошло за последние три десятилетия разрушающего единство, разделяющего: «сытый голодного не разумеет» - очень актуальная ныне поговорка; да и с межнациональным единением что-то не очень у нас; да и извечный конфликт поколений (отцы и дети) никуда не делся; и «одиночество в толпе» явление обычное, каждый сам по себе и сам за себя… Ведь плясали на Октябрьскую и пели песни за общим столом не от любви к Октябрьской революции, а от естественного желания общего праздника (тут, скорее, сказывался старинный обычай осенних праздников после уборки урожая).
Одним провозглашением праздника разделение не преодолеть. Ведь и  7 ноября лишь через 2-3 поколения стал привычным и обычным праздником. Возможно это же произойдёт и с праздником «День народного единства».
Но праздник единства – не само единство.
405 лет назад народ тоже был разъединён. И только огромная беда, только понимание опасности полной потери независимости, объединили лучшие силы народа (нынешний праздник приурочен к дню победы народного ополчения Минина и Пожарского над польскими оккупантами)… Не праздник, а беда объединила. Но, конечно, никто не мечтает об объединяющей беде. Не дай Бог! Люди мечтают о счастье. Вот такой мечтой о счастье и является, по-моему, сегодня День народного единства.
Мечтать, как говорится, не вредно. Но что-то надо и делать для исполнения мечты…
Приехал домой, нашёл стихотворение Николая Мельникова… Да простят меня представители других национальностей и вероисповеданий, а для русских и православных я, вслед за поэтом, другой возможности единения не вижу.

Николай Мельников
ЕДИНЕНИЕ

Единения нет, есть призывы, но нет единения,
Славословья себе, а каменья — в чужой огород.
О спасенье кричим, но не будет нам грешным спасения,
Если мы для себя не единый великий народ!

Единения нет, каждый сам по себе выживает:
Кто торгует, кто спит, кто ворует, кто горькую пьёт.
И не знает никто, что нас всех впереди ожидает,
И воскликнуть не смеет: «Мы русский единый народ!»

Русаки, русаки… знать, мы всё про себя позабыли,
Коль при слове Отчизна сильнее сердца не стучат,
Коль на наших глазах басурмане наш дом разорили
И совсем по-хозяйски нерусские речи звучат!

Единения нет, единение только от Бога!
Значит, надо просить, покаяньем заполнив сердца, —
Чтобы знамя одно, чтоб одна для народа дорога,
Чтобы Вера одна, чтобы Правда одна — до конца!

Не стесняйтесь рыдать, не стыдитесь упасть на колени,
Перед взором Христа, перед взорами предков упасть!
И молить об одном: «Единенья хотим, Единенья!..»
Только так победим, только так одолеем напасть!


Так хотим ли мы единения сегодня? Или только кричим о нём?

Живые и мёртвые

Живые и мёртвые

Снег, выпавший в этот день, не таял, лежал тяжелыми белыми пластами на ветвях придорожных кустов и деревьев, забелил стерню в полях, присыпал осенние раны земли… С холма на холм – дорога на Кипелово. И с каждого холма – широко распахивается перед взором родина… Белая наша, чистая родина… За неё погибали и умирали наши деды и прадеды.

Мы проехали Кипелово, деревню Горка, свернули к Дмитриевскому Погосту. Здесь, вблизи тихого сельского кладбища, уже всё было готово к открытию монумента воинам, умершим во время Великой Отечественной войны.

В годы войны в нескольких километрах от этого места, вблизи станции Кущуба, находился лагерь, в котором проводилось формирование и переформирование воинских частей. Сюда привозили солдат из-под Москвы и с Ленинградского фронта, сюда же привозили и новобранцев. Люди умирали от ран и болезней. Хоронили их на ближайшем сельском кладбище. Со временем могилы были утрачены. В окрестных деревня осталось совсем мало жителей – некому было ухаживать... Но те, кто жили тогда в той местности, всегда помнили, что на кладбище есть солдатские могилы. Одна из таких местных жительниц, Антонина Егоровна Громцева и подняла людей на дело восстановления памяти. Маргарита Владимировна Станицкая помогла ей связаться с Вологодским поисковым отрядом. Участники отряда под руководством Ивана Александровича Дьякова нашли точное расположение могил, обозначили их железными звездами. По документам были установлены имена и фамилии похороненных солдат.

При поддержке правительства области создан монумент. Удалось найти и некоторых родственников погибших. «Поиски будем продолжать, - говорит командир поискового отряда И. А. Дьяков. - Если еще будут установлены имена, похороненных здесь, они будут добавлены на памятник».


В открытии памятника принимали участие заместитель губернатора области Е. А. Богомазов и глава Вологодского района С. Г. Жестянников, ученики школ Вологодского района, военнослужащие, местные жители.

Среди них встретил я и старую знакомую Капитолину Николаевну Волкову – ее военное детство прошло в этих местах, поэтому она, хотя для нее это уже не просто, была в этот день здесь, у памятника.

А Антонина Егоровна Громцева рассказала, что еще девчонкой видела, как везли мертвых солдат на кладбище… «Мне даже стала сниться та повозка, - вспоминает она. – Так и видела – трое внизу лежали, двое сверху… Вот я и попросила соседей помочь мне найти те могилы…»

«Я родом сибирячка, но рада, что смогла поучаствовать в большом добром деле», - говорила Маргарита Станицкая, та самая соседка, которая обратилась за помощью к поисковикам…

И вот покрывало спадает с обелиска. 98 имен и фамилий высечены на нем. Звучат залпы воинского салюта, звучат слова заупокойной молитвы… Набегают слезы на глаза людей, наконец-то узнавших место упокоения своих родных.

Случилось всё это в канун Дня народного единства… «Единство» - слово ёмкое. Праздник «единства» - предполагает и единство народов нашей страны, и единство всех слоев общества, и единство поколений… И даже единство живых и мёртвых. Как поется в одной песне: «Наши мёртвые нас не оставят в беде, наши павшие, как часовые…»

Белые лёгкие снежинки падали на памятник и не таяли…

Список бойцов, чьи имена выбиты на памятнике в Кущубе:
Баданин Иван Васильевич, 472 сп, 6 ср, 100 сд, красноармеец, 1903 г.р. Семья: Вологодская обл., Никольский р-н, Байдаровский с/с. Умер от болезни 27.4.1942. Источник: 472 сп. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 250.
Байбородин Петр Тимофеевич. Умер от болезни 24.4.1942. Источник: 100 СД. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 309.
Башмаков Павел Петрович, красноармеец. Семья: Вологодская обл., Вологодский, Елегонский с/с, д.Минино. Умер от болезни 19.2.1942. Источник: Электронная Книга Памяти Вологодской области.
Богатырев В. В. Умер 4.1942. Источник: 100 СД. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 309.
Борисов А. Д. Умер 4.1942. Источник: 100 СД. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 309.
Ванеев Семен Михайлович. Умер от болезни 1.4.1942. Источник: 100 СД. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 309.
Васильев Василий Васильевич, 472 сп, 7 ср, красноармеец, 1911 г.р. Семья: Калининская обл., Кузерский р-н, Шапкинский с/с, д. Бор. Умер от болезни 1.5.1942. Источник: 472 сп. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 207.
Ветлугин Александр Дмитриевич, 472 сп, 7 ср, красноармеец. Семья: Вологодская обл., Усть-Кубенский р-н, Спасский с/с, д. Хорошевская. Умер от болезни 12.5.1942. Источник: 472 сп. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 239.
Водовозов Павел Иванович, рядовой, 1900 г.р. Семья: Вологодская обл., г.Череповец, ул.Детская, д.10. Умер от болезни 27.6.1942. Источник: Электронная Книга Памяти Вологодской области.
Воробьев Александр Васильевич, 472 сп. Семья: Челябинская обл., Какайский р-н, Сокольский с/с, д. Солоево. Умер от болезни 9.4.1942. Источник: 100 СД. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 309.
Генаев Марк Николаевич, рядовой, 1901 г.р. Семья: Вологодская обл., Нюксенский, Нюксенский с/с, д.Дунай. Умер от болезни 17.12.1942. Источник: Электронная Книга Памяти Вологодской области.
Гольянов Николай Васильевич, 460 сп, красноармеец, 1903 г.р. Семья: Архангельская обл., Плесецкий р-н, Косчмасский с/с, д. Кочмас. Умер от болезни 29.4.1942. Источник: 472 сп. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 202.
Данилов И. О. Умер 4.1942. Источник: 100 СД. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 309.
Девятилов Илья Николаевич, 472 сп, рота ПТР 1 сб, красноармеец, 1909 г.р. Семья: Вологодская обл., Рослятинский р-н, Березняковский с/с, д. Слободка. Умер от болезни 16.4.1942. Источник: 472 сп. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 249.
Дерягин Степан Иванович, 460 сп. Семья: Архангельская обл., Вилегодский р-н, Чурнинский с/с, д. Воробиха. Умер от болезни 16.4.1942. Источник: 100 СД. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 309.
Дмитриев Федор Ив., 432 сп, красноармеец. Семья: Архангельская обл., Котласский р-н. Умер от болезни 14.3.1942. Источник: АНО «Северный край», г. Архангельск, д.369, л.36.
Дураков П. Н. Умер 4.1942. Источник: 100 СД. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 309.
Забахтурин Николай Семенович, рядовой. Семья: Вологодская обл., Нюксенский, Нюксенский с/с, д.Березовая Слободка. Умер от болезни 19.2.1942. Источник: Электронная Книга Памяти Вологодской области.
Зыков Василий Арсентьевич, красноармеец, 944 с.п., г.Архангельск, лесозавод им.Ленина, д.25. Умер 20.12.1942. Источник: АНО «Северный край», д.789, л.13.
Ивлев П. Д. Умер 4.1942. Источник: 100 СД. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 309.
Ильин Александр Иванович, 472 сп, 1 пульрота, ст.красноармеец, 1895 г.р. Семья: Вологодская обл., г.Белозерск, ул. 3-я Интернациоальная д.56. Умер от болезни 11.5.1942. Источник: 472 сп. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 242.
Ислонов И. Н. Умер 4.1942. Источник: 100 СД. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 309.
Карпов А. А. Умер 4.1942. Источник: 100 СД. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 309.
Ковалев И. Д. Умер 4.1942. Источник: 100 СД. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 309.
Кокорин Егор Михайлович, 460 сп, красноармеец, 1897 г.р. Семья: Архангельская обл., Устьянский р-н, Березницкий с/с, д. Березник. Умер от болезни 4.5.1942. Источник: 472 сп. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 209.
Копосов Николай Прокопьевич, 472 сп, 7 ср, красноармеец, 1902 г.р. Семья: Вологодская обл., В-Устюгский р-н, Н-Ерогодский с/с, д. Малинино. Умер от болезни 23.4.1942. Источник: 472 сп. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 193.
Королев Семен Иванович, рядовой, 1904 г.р. Семья: Вологодская обл., Нюксенский, Дмитриевский с/с, д. Б.Сельменьга. Умер от болезни 13.3.1942. Источник: Электронная Книга Памяти Вологодской области.
Костин Т. И. Умер 4.1942. Источник: 100 СД. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 309.
Костромин С. И., 460 сп. Умер от болезни 20.3.1942. Источник: 100 СД. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 309.
Косычев М. Н. Умер 4.1942. Источник: 100 СД. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 309.
Крюков Иван Захарович, 472 сп, 6 ср, 100 сд, красноармеец, 1901 г.р. Семья: Вологодская обл., Рослятинский р-н, Грушинский с/с. Умер от болезни 8.5.1942. Источник: 472 сп. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 238.
Крюков Иван Федорович, 472 сп, 4 ср, красноармеец, 1903 г.р. Семья: Вологодская обл., В-Устюгский р-н, Красавинский с/с, д. Боровинки. Умер от болезни 24.4.1942. Источник: 472 сп. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 263.
Кузиванов А. А. Умер 4.1942. Источник: 100 СД. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 309.
Кумбула В. А. Умер 4.1942. Источник: 100 СД. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 309.
Лахмин Владимир Васильевич, 472 сп. Умер 31.5.1942. Источник: Список РВК.
Малышев Дмитрий Васильевич, рядовой, 1904 г.р. Семья: Вологодская обл., Усть-Кубинский, Устьянский с/с, Высоковская запань. Умер от ран 12.5.1942. Источник: Электронная Книга Памяти Вологодской области.
Маркевич Апполит Викторович, 460 сп. Умер от болезни 25.4.1942. Источник: 100 СД. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 309.
Марков И. С. Умер 4.1942. Источник: 100 СД. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 309.
Маслаков Алексей Егорович. Семья: Вологодская обл., Пришекснинский р-н, Демченский с/с, д. Демчино. Умер от болезни 5.4.1942. Источник: 100 СД. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 309.
Матошин А. А., 472 сп. Умер от болезни 6.4.1942. Источник: 100 СД. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 309.
Матюзок А. И. Умер 4.1942. Источник: 100 СД. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 309.
Морев А. П. Умер 4.1942. Источник: 100 СД. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 309.
Николаев Василий Николаевич, красноармеец, 801 с.п. Умер 09.12.1942. Источник: 322 МСБ 259 СД. ЦАМО РФ: ф.58, оп.А-71693, д.1509, л.24.
Никулин П. И. Умер 4.1942. Источник: 100 СД. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 309.
Огурцов Николай Иванович, в/ч 134. Умер от болезни 18.4.1942. Источник: 100 СД. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 309.
Ориенко Ананий Сергеевич, 472 сп, 5 ср, красноармеец, 1915 г.р. Семья: Киевская обл., Глинязорский р-н, д. Кладовтика. Умер от болезни 19.5.1942. Источник: 472 сп. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 260.
Павлов Алексей Александрович, 472 сп, 2 ср, красноармеец, 1923 г.р. Семья: Ленинградская обл., Залугский р-н, Залугский с/с, д. Речица. Умер от болезни 18.5.1942. Источник: 472 сп. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 262.
Панов Я. Н. Умер 4.1942. Источник: 100 СД. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 309.
Петровский Михаил Тимофеевич, сержант, 944 с.п., Архангельская обл., Вельский р-н, д.Суяновская. Умер 18.12.1942. Источник: АНО «Северный край», д.20, л.111.
Плотников Григорий Семенович, 472 сп, 36 мм батарея, красноармеец, 1900 г.р. Семья: Вологодская обл., Устюженский р-н, Крученский с/с, д. Полясово. Умер от болезни 18.5.1942. Источник: 472 сп. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 261.
Попов Андрей Никитич, 460 сп. Умер от болезни 22.4.1942. Источник: 100 СД. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 327.
Потапов И. И. Умер 4.1942. Источник: 100 СД. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 309.
Птицин Павел Николаевич, 472 сп, 6 ср, 100 сд, красноармеец, 1923 г.р. Семья: Вологодская обл., Кирилловский р-н, Николо-Торжский с/с. Умер от болезни 11.5.1942. Источник: 472 сп. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 258.
Ракитин М. С. Умер 4.1942. Источник: 100 СД. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 309.
Рейман Николай Михайлович, 472 сп, 2 ср, красноармеец, 1923 г.р. Семья: Вологодская обл., Шольский р-н, Коневский с/с, д. Кемская запань. Умер от болезни 29.4.1942. Источник: 472 сп. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 208.
Ромаковский П. В. Умер 4.1942. Источник: 100 СД. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 309.
Романов Александр Иванович, красноармеец. Семья: Вологодская обл., Междуреченский, Кожуховский с/с, д. Колухово. Умер от болезни 22.4.1942. Источник: Электронная Книга Памяти Вологодской области.
Романовский Александр Иванович, 472 сп, 6 ср, 100 сд, красноармеец, 1901 г.р. Семья: Вологодская обл., Биряковский р-н, Заболотский с/с. Умер от болезни 28.4.1942. Источник: 472 сп. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 236.
Рунов Иван Григорьевич, 939 сп, красноармеец. Умер от ран 27.10.1942. Источник: 323 МСБ 259 СД. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. А 71693, д. 1509, л. 30.
Сабенин А. Е. Умер 4.1942. Источник: 100 СД. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 309.
Саратыгин Борис Михайлович, 472 сп, 1 ср, 100 сд, красноармеец, 1923 г.р. Семья: Вологодская обл., Усть-Кубенский р-н, Кузнецовский с/с, д. Куракино. Умер от болезни 3.5.1942. Источник: 472 сп. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 237.
Седякин Дмитрий Александрович, рядовой, 1911 г.р. Семья: Вологодская обл., Нюксенский, Нюксенский с/с, д.Звегливец. Умер от болезни 8.5.1942. Источник: Электронная Книга Памяти Вологодской области.
Сердитов Т. Г. Умер 4.1942. Источник: 100 СД. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 309.
Серов Михаил Иванович. Умер от болезни 23.4.1942. Источник: 100 СД. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 309.
Синицын Илья Степанович, рядовой, 1895 г.р. Семья: Вологодская обл., Никольский, Зеленцовский с/с, д.Зеленцово. Умер от ран 5.4.1942. Источник: Электронная Книга Памяти Вологодской области.
Сислонов Иван Никитич. Семья: Вологодская обл., Устюженский р-н, Будринский с/с, д. Венсовая. Умер от болезни 25.3.1942. Источник: 100 сд. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 324.
Смирнов Илья Глебович, красноармеец, 1899 г.р. Семья: Вологодская обл., Устюженский, Залесский с/с, д. Старое Малое. Умер 17.4.1942. Источник: Электронная Книга Памяти Вологодской области.
Собакин Федор Иванович, 472 сп, 9 ср, красноармеец, 1904 г.р. Семья: Вологодская обл., Никольский р-н, Байдаровский с/с. Умер 23.4.1942. Источник: 100 СД. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 192.
Соколов Н. А. Умер 4.1942. Источник: 100 СД. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 309.
Сохрин И. А. Умер 4.1942. Источник: 100 СД. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 309.
Стенин Павел Васильевич, 460 сп. Умер от болезни 13.4.1942. Источник: 100 СД. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 309.
Сысоев Павел Максимович, 460 сп, красноармеец, 1898 г.р. Семья: Архангельская обл., Устьянский р-н. Умер от болезни 4.5.1942. Источник: АНО «Северный край», г. Архангельск, д. 1272, л. 171.
Терентьев Михаил Александрович, 460 сп, красноармеец, 1904 г.р. Семья: Алтайский Край, Устьпайманский р-н, Кавановский с/с. Умер от болезни 1.5.1942. Источник: 472 сп. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 203.
Торопов В. В. Умер 4.1942. Источник: 100 СД. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 309.
Трифонов Николай Иванович, 472 сп, красноармеец, 1903 г.р. Семья: Вологодская обл., Тотемский р-н, Никольский с/с, д. Шеин Починок. Умер от болезни 27.4.1942. Источник: 472 сп. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 235.
Трофимов Дмитрий Андреевич, 460 сп, саперный взвод. Семья: Вологодская обл., Бабушкинский р-н, Великогорский с/с, д. Север. Умер от болезни 31.4.1942. Источник: 100 СД. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 309.
Трошин Яков Михайлович, в/ч 815, 1913 г.р. Семья: Вологодская обл., Вытегорский, Андомский с/с, д. Андомский Погост. Умер от болезни 20.4.1942. Источник: 100 СД. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 309.
Тутринов Дмитрий Александрович, 472 сп, 7 ср, красноармеец, 1902 г.р. Семья: Коми АССР, Сысольский р-н, Куратовский с/с, д. Улилое. Умер от болезни 12.5.1945. Источник: 472 сп. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 241.
Ульянов М. Ф. Умер 4.1942. Источник: 100 СД. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 309.
Уляшов Александр Николаевич, 460 сп. Семья: Коми АССР, Кучкуломский р-н, Вильденский с/с, д.Пузла. Умер от болезни 11.4.1942. Источник: 100 СД. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 309.
Упадышев Изосим Васильевич, 472 сп. Умер от болезни 6.4.1942. Источник: 100 СД. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 309.
Филимонов Александр Арсентьевич, 472 сп, 2 ср, 100 сд, красноармеец, 1904 г.р. Семья: Вологодская обл., Велико-Устюгский р-н, Палемский с/с, д. Видахово. Умер 26.8.1942. Источник: 472 сп. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 233.
Харитонов Иван Петрович, 460 сп. Семья: Архангельская обл., Вилегодский р-н, Вилегодский с/с, д. Кочниха. Умер от болезни 16.4.1942. Источник: 100 СД. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 309.
Храпов М. Н. Умер 4.1942. Источник: 100 СД. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 309.
Чебыкин Семен Осипович, 472 сп, 9 ср, красноармеец, 1901 г.р. Семья: Вологодская обл., Рослятинский р-н, Сумлокский с/с, д. Олово. Умер от болезни 16.5.1942. Источник: 472 сп. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 259.
Чебыкин Федор Ефланович, 472 сп, 7 ср, красноармеец, 1903 г.р. Семья: Вологодская обл., Рослятинский р-н, Подболотинский с/с, д. Бучиха. Умер от болезни 3.5.1942. Источник: 472 сп. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 205.
Чуклев В. Н. Умер от болезни 8.4.1942. Источник: 100 СД. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 309.
Шевелев Константин Дмитриевич, 460 сп, 3 рота сб. Семья: Коми АССР, Корт-Кереевский р-н, Моргинский с/с, д. Чедчено. Умер от болезни 22.4.1942. Источник: 100 СД. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 309.
Шевелев Петр Васильевич, 460 сп. Семья: Архангельская обл., Вилегодский р-н, Никольский с/с, д. Пенкино. Умер от болезни 11.4.1942. Источник: 100 СД. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 309.
Шершнев Федор Тимофеевич, 66 зсп 29 ЗСБр, младший лейтенант, 1921 г.р. Семья: Смоленская обл., Усвятский р-н. Умер.01.1944. Источник: 29 ЗСБр. ЦАМО РФ: ф. 33, оп. 11458, д. 331, л. 217.
Шилов Григорий Михайлович, 472 сп, 4 ср, красноармеец, 1898 г.р. Семья: Вологодская обл., В-Устюгский р-н,Будринский с/с, д. Посолье. Умер от болезни 4.5.1942. Источник: 472 сп. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 206.
Шилов Евгений Ильич, рядовой, 1901 г.р. Семья: Вологодская обл., Никольский, Зеленцовский с/с, д.Слуда. Умер от ран 2.1942. Источник: Электронная Книга Памяти Вологодской области.
Шилов Осип Николаевич, рядовой, 1901 г.р. Семья: Вологодская обл., Никольский, Зеленцовский с/с, д.Березово. Умер от ран 1942. Источник: Электронная Книга Памяти Вологодской области.
Шиловский Егор Дмитриевич, 472 сп, рядовой, 1896 г.р. Семья: Вологодская обл., Никольский, Милофановский с/с, д.Сенино. Умер от ран 6.4.1942. Источник: Электронная Книга Памяти Вологодской области.
Шиловский Семен Михайлович, 472 сп, рядовой, 1898 г.р. Семья: Вологодская обл., Никольский, Милофановский с/с, д.Скочково. Умер от ран 8.6.1942. Источник: Электронная Книга Памяти Вологодской области.
Щукин Сергей Федорович, 460 сп. Семья: Вологодская обл., Тотемский р-н, Мануловский с/с, д. Макарово. Умер от болезни 31.3.1942. Источник: 100 СД. ЦАМО РФ: ф. 116, оп. 12901, д. 9, л. 309.
Южаков Василий Иванович, 472 сп. Умер 17.3.1942. Источник: Список РВК.

"Беловские чтения" - литературный семинар (рассказы Софьи Гоголевой)

Софья Гоголева, Вологда, рассказы

Д. Ермаков: «Рассказ «Монетка» - хорошо, умело. Вступление затянуто. Долгие, «красиво» написанные абзацы, как «август звал в объятия воспоминаний…» и т. д. Но любое «отступление» в тексте – пейзаж, лирическая вставка – должно играть на главную мысль и сюжет рассказа.
Но рассказ хороший, о том, как «мелочь» может влиять на судьбу.
«История одного праздника», по-моему, не рассказ, а очерк. Слишком прямолинейный, нравоучительный. Но написано хорошо».

Н. Дегтерев: «Рассказы Софьи Гоголевой оставляют очень хорошее впечатление. Автор владеет сюжетом, умеет композиционно выстроить текст. Особенно хорош рассказ «История одного праздника». К недочетам можно отнести некоторый схаметизм характеров и ситуаций, особенно в рассказе «Монетка», где речь идет о прошлом, которое автор знает только с чужих слов. Софье следует избегать неточностей в тексте, например: «С утра встанешь в пять, к шести на смену, в шесть вернешься», - если смена начинается с шести, она обычно и заканчивается в шесть, так что вернуться можно только позже шести. Или в рассказе «История одного праздника» описывается двухлетний мальчик, но сказано, что это его «второй день рождения» (все-таки фактически — третий, хотя и исполняется ему два года). Также иногда автор допускает красивости, на мой взгляд, ненужные, типа: «Душный август звал в объятия воспоминаний». Но в целом проза Софьи Гоголевой заслуживает пристального внимания, автор, несомненно, талантливый человек».

Софья Гоголева. 17 лет. Школа №5.

Монетка

- Ба, ты уронила, - послышался сзади звонкий мальчишеский голос. Антонина Павловна, маленькая, сухонькая старушка, на секунду задумалась, не мерещится ли ей, но все же обернулась. Да, все правильно – за спиной пенсионерки стоял мальчуган лет шести, внучок Саша, которого дочь Марина сдала бабушке «понянчиться»: «Август, до школы еще месяц, а у меня дела, отчеты...». Антонина Павловна и сама не прочь была компании, даже такой, вихрастой и перемазанной шоколадом.
- Ох, спасибо, внучок, - старушка осторожно взяла монетку в 10 рублей, - помощник ты мой. Что, пойдем домой суп кушать? Да и Фёдор уж заждался тебя, наверное.
Фёдором звали толстого ленивого кота, серого с белыми пятнами на мордочке и лапах. «Как в сметану залез», - хихикал Сашка.
Душный август звал в объятия воспоминаний. Маленький провинциальный городок, казалось, дышал ими. Наглые голуби и шумные детишки во дворе прятались в тень раскидистых ив. Притихли и крикливые дачники, каждую пятницу набивающие багажники своих машин всевозможным чрезвычайно нужным хламом. Поднадоевшая всем жара вынуждала отдохнуть в теньке, и, наслаждаясь прохладным лимонадом, предаваться воспоминаниям. Это настроение передалось и Антонине Павловне. Тихо вздохнув, она каким-то мечтательным взглядом посмотрела на монетку, которую отдал ей безмерно довольный собой Сашка.
После обеда, когда сытые и довольные кот Фёдор и внук лежали на диване, Антонина Павловна вдруг сказала, ни к кому не обращаясь:
-Какая, в сущности, мелочь, эта монетка.
-Ты о чём, ба? – Сашка удивленно поднял голову и взглянул на старушку.
- Да говорю вот, монетка – она же тьфу, пустяк. А ведь даже от нее порой жизнь зависеть может.
- Это еще как?
- Маленькая я тогда была, ну вот примерно как ты сейчас. Время сложное было, послевоенное. Толком не было ничего ни в городах, ни в селах. Жили тем, что сами находили. Гришка, мой младший брат, ему тогда лет пять было, где-то раздобыл фарфоровую чашку. Красивая чашка была, с лилиями на боку, правда, без ручки, но мы все равно, когда воду из нее пили, воображали, будто мы господа из столицы. И вот однажды и мне посчастливилось найти кое-что.
- Что именно? – Сашка заерзал от волнения, чуть не уронив с дивана кота.
- Монетку.
- Монетку?
- Да. Обычную, чуть позеленевшую с одной стороны, самую мелкую копейку. Оно, конечно, деньги нам тогда любые очень пригодились бы, но я, втайне завидуя постоянным находкам Гриши, решила маме ничего не говорить. Нашла – надо спрятать. А кошельков ведь нет никаких! Так я эту монетку решила кукле в руку засунуть, – старушка улыбнулась. – У меня тогда единственная игрушка была – платяная кукла Даша, красивая, с глазами-бусинками, а вот на руке давно дырочка появилась, от старости, видать. Я дырку-то уже давно нашла, вот туда и спрятала копейку. Спрятала да и забыла.
- Что, и все? – разочарованно протянул Сашка.
- Какое там все, - засмеялась Антонина Павловна. – Забыла я про монетку надолго, аж до 17 лет. По молодости мне в город очень хотелось, как и всем тогда, работать на заводе, стране помогать. Друзья все уехали, а меня пускать никак не хотели. А самой главной причиной было то, что денег на дорогу не собрать. Я тогда сильно с мамой поссорилась, она даже на меня закричала: «Нет денег, нет, понимаешь? На поезд до города вон сколько нужно, а у нас нет ничего!» «Да как же нет, мамочка, - я ей отвечала. – Неужели даже на дорогу никак не собрать, совсем никак?» «Упрямая какая девица выросла, сил моих больше нет! Найдешь хоть одну монетку, хоть самую дрянную в этом доме, будь по-твоему!» И начинает мои вещи на пол бросать.
- Зачем? – округлил глаза Сашка.
- Говорю же, сильно тогда мы поссорились. Но это и хорошо, что бросала. Вместе с вещами на пол она куклу мою кинула, ту самую, с рваной рукой. А из дырки монетка возьми да звякни об пол!
- Та самая монетка! – захлопал в ладоши мальчик. Федор недовольно мяукнул, рассерженный тем, что его потревожили. – И тебя отпустили?
- Мама хоть и вспыльчивая была, но справедливая. Монетку я нашла, значит, и в город отпустить надо, раз уговор был. Я ту монетку тогда с собой в город взяла, как талисман.
- А дальше что?
- Ну а дальше пошла тяжелая жизнь в городе. Работавшим на заводе много денег тогда не положено было, зато комнату в общежитии дали. Нас там в этой комнате четверо девчат было, и все из сел. Две мои соседки вместе всегда держались, никого к себе подпускать не хотели, а с третьей мы сразу подружились, ее Лизой звали. Высокая была, худющая такая, как палка. Молчать очень любила, могла часами сидеть и только в окно смотреть. И чего она там выискивала? – Кто же теперь знает.
Как мы жили-то тогда? С утра встанешь в пять, к шести на смену, в шесть вернешься, только и сил хватало, чтоб постирать чего-нибудь, помыть чуть-чуть да приготовить. А потом спать. И так каждый день. Тяжело было, уставали. Одна-единственная радость у девок и была – танцы. По субботам с семи до девяти в Дом культуры приходили молодые парни-баянисты. Ох, какие страсти там кипели! Дом культуры не резиновый, всех желающих вместить не может, приходили за час, а то и раньше, кто как мог. Очередь была длиннющая! Мы с Лизой там и не бывали никогда, не получалось никак, а тут бригадир пораньше всех отпустил, выходит, как раз успеваем собраться, нарядиться и в очередь, но!.. Оказалось, у Лизы не было нарядного платья. В чем попало-то не пойдешь, нужно платье хотя бы в цветочек, пусть самый маленький... А и взять-то не у кого.
- Да как же так! – расстроился Сашка. – Что, и у тебя не было?
- А мне как раз мама незадолго до того, на праздник, прислала свое, старое. Она его под меня подшила, я ведь тогда тоже тощая была. Сидим мы с Лизкой, горюем: вдвоём в одном платье ведь не пойдёшь. И вот на глаза мне попалась монетка моя, талисман. «Лизка, - говорю, - так мы с тобой совсем на танцы не попадем. Давай монетку кинем! Выпадет решка – я пойду, орёл – ты. Нечего платью нарядному просто так пропадать, не для того оно». Подбросили. Лизке выпало идти. Она обрадовалась очень, благодарила много и все в глаза заглядывала, не жалко ли мне. Я, конечно, расстроилась, но и рада была за Лизу. Нарядили ее, прическу сделали. Какая она красивая была, Сашка, не представляешь. Мне тогда даже показалось, будто я вроде феи-крестной стала: платье дала, на бал отправляю.
Когда Лиза ушла, тогда на меня понимание и накатило. Ах, как же мне тоже хотелось на танцы! Пусть без платья, просто посмотреть! Оделась я, выбежала на улицу. В глазах слезы стоят, не знаю, отчего уж. Молодая тогда была, глупая. Бегу, дороги не разбирая, и вдруг больно стукаюсь обо что-то. Я даже назад отлетела, кажется. Глаза открыла, вижу – стоит передо мной парень. Обычный такой, ничем не примечательный, и за голову держится. Видать, это в него я попала. Что за глупость! Не сдержалась я и пуще прежнего заревела, уже во весь голос. Стою, сопли о рукав вытираю, а он не знает, что и делать, как меня успокоить: за лоб трогает, бормочет что-то испуганно. «Что ж Вы, девушка, так неаккуратно, - говорит. – Не плачьте, ну, пожалуйста, перестаньте! Ну что мне сделать, чтобы Вы перестали?» «На танцы хочу-у-у», - подвывала я. «Хорошо, сходим с Вами на танцы, я и на баяне сыграю, только не расстраивайтесь! Меня, кстати, Ваней зовут».
- И что, сводил? – спросил Сашка.
- Мало того, что сводил, - засмеялась Антонина Павловна. – Он еще и женился на мне.
- Как женился? - у мальчика даже рот открылся от удивления.
- Да так и женился. Твой дедушка, Саша, оказался таким замечательным человеком. Как хорошо мне с ним жилось: душа в душу столько лет!
- А с монеткой что стало? – проговорил внук, поглаживая Фёдора. Кот довольно замурчал.
- Когда мы с твоим дедушкой поженились, квартиру нам дали, сложно было. Жили небогато, зато вместе. Потом потихоньку на ноги встали, мама твоя родилась, Мариша, деду по работе часто в командировки ездить приходилось... А я постоянно с Мариной сижу да по хозяйству. Голова кругом шла. Однажды Ваня телеграмму прислал, что раньше вернется из поездки, у него как раз День рождения. А у меня ни подарка, ни денег на него, ничего! Долго я металась, пока соседка вдруг не зашла. Я ее с Маришей оставила, а сама под платок и бегом на рынок. Бегала я вдоль рядов, да что толку – денег все равно с собой нет. Только вот монетка-талисман. Так кто же продаст за копейку что-нибудь путное? Вдруг мой взгляд случайно упал на старичка, он с коробкой котят в самом конце рядов стоял. «Почем котят отдаете?» – спрашиваю, а сама уже ругаю себя. Какие котята? «Сколько дадите», - дружелюбно отвечал старик, усмехнувшись в густые усы. «Дедушка, милый, ничего у меня больше нет, только, вот, копейка. Возьмете?» «Что ж делать с тобой... Вижу, хороший ты человек, выбирай, красавица, любого», - а сам рукой показывает на котят. И сидел в этой коробке среди всех остальных ослепительно белый котенок с ярким черным пятном на лбу. Ни одного пятнышка ни на спине, нигде больше! Сидит и смотрит на меня снизу вверх умными глазами. Я его и взяла. За пазуху посадила, бегу домой. Ах, как жаль было талисмана своего, но уж очень мне хотелось подарок Ванюше сделать.
- И что, обрадовался дедушка котенку? – спросил Сашка.
- Ой, он как увидел его, так сразу посветлел будто весь, помолодел. Ласкал да гладил его. Счастья было! Оказалось, он всегда кошку хотел, да только боялся покупать: квартира маленькая, ребенок, вдруг что. А тут я сама приношу его давнишнюю мечту. Так и стали жить вчетвером. Вместе трудности делили, успехам радовались, счастливо жили...
- Жаль, что твой талисман потерялся, - вздохнул Сашка.
- А вот и не потерялся, - улыбнулась старушка.
- Как же? – изумлению внука не было предела. – Ты же его отдала!
- Это я копейку отдала, а взамен Монетку получила. Кошечку ту мы Монеткой назвали за ее яркое пятнышко. Фёдор-то твой – её потомство.

История одного праздника

С самого утра Машин день, определенно, не задался. Разбудив дочку в преступно ранний для воскресенья восьмой час утра, родители одели ее в пышное платье с миллионом рюш и юбок, предварительно пригрозив, что пачкать эту красоту категорически запрещено. «Мария, ты уже взрослая девочка, тебе 8 лет! Неужели ты не хочешь быть красивой?» - спросила мама. Тяжело вздохнув, Маша кивнула головой, соглашаясь потерпеть эту пытку несколько часов, вспомнив мамины слова, что «красота требует жертв». К тому же сегодня второй День рождения ее маленького братика Славы, которого тоже нарядили на праздник. Белобрысый пухлый мальчуган в своей новой белоснежной рубашке, черной жилетке и огненно-красной бабочке смотрелся просто уморительно. Не менее забавным было еще то, что штаны были Славе велики, из-за чего ему время от времени приходилось подтягивать их до груди.
В течение утренних сборов Маша услышала, что в честь праздника родители заказали игровую комнату с большим надувным батутом и скалодромом. Они также что-то говорили и про праздничный стол с огромным кремовым тортом, но Маша дальше не слушала. «Батут! – ликовала она в душе. – Куча игрушек, и все наши!» Радостную минуту нарушало лишь тесное розовое издевательство с шуршащей юбкой. Сегодня для всех будет сложный день…
Комната, которую родители арендовали для праздника, была огромна. Пытаясь охватить взглядом все игрушки, которые были в зале, маленький Слава даже на секунду забыл о своих неудобных штанах, чем те и воспользовались, незамедлительно съехав вниз. Игрушки, игрушки, кругом только они! Если хочешь – можешь построить дом из огромных мягких кирпичей, хочешь – играй машинками, прыгай на батуте, езди на маленьком велосипеде, одним словом – мечта! Но больше всего Славе понравилась игрушечная кухня, где были и плита, и много-много разных ящичков, где лежали почти как настоящие фрукты и овощи. Здесь уж точно не поругают, если поставишь чайник в духовку!
Постепенно начали собираться гости, стало шумно и людно. Каждый приглашенный, едва переступив через порог, бросался поздравлять маленького именинника, долго перечисляя, что именно он ему желает. Рекорд по количеству пожеланий поставила всеми любимая бабушка Зоя, не отпускавшая мальчика на протяжение целых десяти минут. Несчастный мальчик, тоскливо озираясь по сторонам, за это время предпринял аж три попытки к бегству, но мама держала крепко. А какие были подарки! И машинки, и всевозможные игрушечные пистолеты, и мягкий медведь, но больше всего родители обрадовались подаренному сертификату на покупки в одном из магазинов с детской одеждой. А маленький именинник, повертев в руках непонятный конвертик, швырнул его на пол. Гости все приходили и приходили, река пожеланий и подарков не думала иссякать. Славик, которому эти поздравления не давали идти играть, начал вырываться и ныть, после чего мама, тяжело вздохнув, отпустила его, наконец, к игрушкам.
Среди приглашенных гостей был и мамин брат, дядя Костя, со своей дочкой Катей. Оба они были одеты в очень красивые и, определенно, дорогие наряды, купленные специально ради праздника. На Кате была ультра-модная желтая юбка и черная футболка с бусинками, лейблы известных фирм сразу бросались в глаза. Не успев даже поздороваться со всеми, дядя Костя достал из кармана звенящий телефон и начал говорить о чем-то, безусловно, очень важном, потеряв всяческий интерес ко всем остальным и к имениннику. Маша, давно дожидавшаяся прихода своей подружки, сразу же утащила Катю играть. Она как раз нашла огромный деревянный дом для кукол.
Мама всеми силами старалась произвести впечатление радушной хозяйки. Сегодня она надела свое любимое зеленое платье, в котором была немного похожа на ёлочку. Порхая между гостями, она успевала поговорить со всеми, улыбнуться каждому. «Вы не представляете, какой будет торт! – восклицала она. – Мы заказали его у самого лучшего в нашем городе кондитера!» Гости улыбались, папа любовался мамой и доедал уже шестой кусок своей любимой пиццы. Праздник шел хорошо, если не брать в расчет страданий Маши и Славика. Одной очень сильно хотелось попрыгать на батуте, чему мешало страшно красивое платье (она боялась случайно помять его или испортить), а другому надоели постоянные мамины замечания: «Не бегай, а то мокрый будешь! Оставь в покое бабочку. Не кричи, веди себя спокойно, ты же именинник!» Что такое именинник Слава решительно не знал, поэтому смело нарушал все запреты, все больше выводя маму из себя.
Наконец вышел актер-аниматор. Конечно, кто такой аниматор, знали только родители, для детей же это была переодетая в зайчика незнакомая девушка. Широко размахивая руками и периодически поправляя съезжающие заячьи уши, она выловила маленького Славика из кучи гостей и долго рассказывала всем про то, какой замечательный сегодня праздник. Потом детей организовали играть в догонялки и перетягивание каната. Веселились все, кроме Славы, которому опять мешали идти к своей любимой кухне. Вдоволь наигравшись с уже немного уставшими ребятами, аниматор-зайка сказала, что пора водить хоровод. Стали искать именинника. Слава спрятался за кухоньку. Извинившись, мама подлетела к нему и, взяв за руку, вытащила упирающегося мальчика в самый центр круга. «Каравай, каравай, кого любишь выбирай!» - пели гости. Славик молча оглядывался вокруг. Вдруг, будто что-то поняв, он подтянул сползающие штаны и бодрым шагом направился к одной из бабушек. «Так ты меня выберешь, любимый внучок», - умилилась было бабушка Зоя, но Слава протопал мимо нее, целенаправленно устремившись к так понравившейся ему игрушечной кухне. Все напряженно молчали. «Наконец-то можно играть», - обрадовался маленький именинник и уселся перекладывать тарелочки. Вдруг бабушка Зоя, решив сгладить неловкость, громко захохотала. Ее смех подхватили и остальные гости. Смущенно кашлянув, аниматор-зайка еще раз поздравила всех с праздником, и, попрощавшись, удалилась. Конфузный момент был замят. Родители выдохнули с облегчением.
А Маша страдала. Конечно, взрослому человеку сложно представить всю глубину ее обиды на белый свет, но, поверьте, такого яростного желания попрыгать на батуте не было ни у кого в мире. Она пожаловалась Кате, после чего, спрятавшись в домике Бабы Яги, девочки стали держать военный совет:
- Может, просто снимешь его? - предложила Катя.
- И буду бегать в колготках? Ни за что! Я ведь должна быть красивой! Нет, лучше уж умереть! - трагично отвечала Маша.
- А если не в колготках? Я среди игрушек видела какие-то юбки разные, принести? – вдруг вспомнила Катя.
- Неси, - обреченно махнула рукой девочка, батут манил к себе со страшной силой.
После недолгих совещаний было принято решение снять неудобное розовое платье и надеть чудесные яркие юбки, которые принесла Катя. Работа кипела вовсю, когда мама громко сказала: «Время заканчивается, давайте собираться!» «Как собираться? – всполошилась Маша. – Я же не попрыгала! Катя, завязывай быстрее, я побежала».
Под общий удивленный возглас Маша вылетела из домика, похожая на почетного папуаса племени Тумба-Юмба. Юбка, которую не успела закрепить Катя, оказалась у Маши чуть ли не на шее, но девочка не видела ничего, кроме своей цели – огромного батута. Вихрем промчавшись мимо раскрывшей от удивления рот мамы, она с разбегу залетела на надувные ступеньки, забравшись по ним на самый верх. Батут приятно пружинил под ногами, Маша ликовала, как вдруг… «Мария Витальевна! – послышался снизу громкий окрик мамы. – Иди сюда сейчас же!» Жизнь будто остановилась. Девочка прекрасно знала, когда мама ее так называет, значит, сердится не на шутку. «Что ж, вот и конец», - поняла она, понуро спускаясь вниз. Посмотрев в мамины строгие глаза, Маша почти поняла всю глупость своего поступка, уже готова была извиняться и что угодно обещать, но мама только спросила: «Где платье?» «Платье в домике. А можно я еще немножечко, совсем капельку попрыгаю, мам?» - заглядывая в глаза родителям, умоляюще проскулила Маша. «Нет, мы уходим, - грозно сверкнув глазами ответила мама. – И вообще, ты чуть не испортила брату праздник. Пора перестать думать только о себе! Когда ты уже повзрослеешь? Переоденься, надо проводить гостей». Боясь истерики сына и осуждающих взглядов родных, мама решила пока оставить Славика в покое, позволив еще пару минут поиграть.
Время было на исходе, и гости тоже начали собираться. Многие, громко прощаясь со всеми, старались побыстрее уйти; дядя Костя, весь вечер разговаривавший по телефону и решавший какие-то срочные проблемы, тоже начал собираться. Он раздраженно буркнул дочери: «Давай быстрее!» «Пап, я домой хочу, я очень устала, у меня болит голова», - тихо сказала Катя. «Да-да, поедем, только сначала на работу, мне нужно забрать очень важные бумаги», - поспешно надевая ботинки, бросил дядя Костя. «Но мне плохо, а ты там на работе долго будешь. Ну поехали домой, ну, пап. Я очень домой хочу», - опять попросила девочка. Резко встав, он громко отчитал дочь: «Мне все равно, чего хочешь ты. Твое мнение никого не волнует. Ты поняла? Никого!» - с нажимом повторил дядя Костя. На глазах у Кати выступили слезы. Схватив девочку за руку, он, ни с кем не прощаясь, вывел ее на улицу.
Праздник закончился. Счастливые часы, проведенные в полной шума и света игровой комнате, сменились привычной рутиной. Уставшие взрослые были очень довольны собой и гордились тем, как здорово они смогли организовать праздник сына. Они радовались и полезным подаркам, долго обсуждая, что что-то подобное надо будет сделать и на День рождения Маши. «Там уж мы развернемся по полной!» - решила мама, уже начав обдумывать варианты. И никому даже в голову не пришло спросить, понравился ли праздник детям…

Литературный семинар в рамках "Беловских чтений"

Литературный семинар молодых авторов

Это уже второй семинар в рамках Беловских чтений. Первый был в прошлом году. Организатор семинара – Центральная библиотечная система города Вологды, Центр писателя В. И. Белова.
Прошлогодний семинар выявил (впрочем, я знал его и по «литературной мастерской», которую веду в Центре Белова) очень сильного автора – прозаика Илью Лебедева. Кое-кто из руководителей семинара даже рекомендовали ему поступать в Литературный институт им. Горького. Впрочем, в Литинститут поступил другой сильный «семинарист» прошлого года – Александр Сараев (Илья Лебедев поступил на истфак ЛГУ).
Нынешний семинар, пожалуй, явных лидеров не выявил – было много хороших, интересных рукописей… Но начать надо, пожалуй, не с этого.
В этом году было принято решение разделить участников семинара на две возрастные группы: 15 – 17 лет и 18 – 35 лет. На рассмотрение поступили десятки работ из многих регионов России, стихи и проза. В течение полугода руководители семинара читали тексты, оценивали, отбирали лучшие работы для очного обсуждения.

24 октября в Центре писателя В. И. Белова по адресу: г. Вологда, улица Щетинина – 5, состоялся семинар для юных участников (15 – 17 лет).
Руководителями семинара по младшей группе были: А. А. Шорохов, поэт, прозаик, публицист, секретарь правления Союза писателей России (Москва); Р. А. Балакшин, прозаик, член Союза писателей России (Вологда); Т. А. Бычкова, поэт, член Союза писателей России (Вологда); Л. Н. Вересов, историк литературы, член Союза писателей России (Череповец); Н. А. Дегтерев, поэт, прозаик, член Союза писателей России (Шексна); А. М. Кулябин, литературный критик, литературовед (Сокол); Д. А. Ермаков, прозаик, член Союза писателей России (Вологда).
К сожалению, Николай Дегтерев не смог лично участвовать в обсуждении работ, но прислал письменные отзывы на каждого участника семинара.
А вот участники семинара: Анастасия Нестерова (Уфа), Софья Гоголева (Вологда), Анна Рыбина (Вологда), Юрий Сычёв (Боровичи, Новогородская обл.), Панченко Юлия (Вологда), Андронов Юрий (Вологда), Гуцуляк Даниил (Вологда).
Конечно, очень волновались ребята. Наверное, волновались и руководители семинара (я точно волновался). Но всё прошло очень хорошо. Все «семинаристы» получили отзывы и советы наставников. Отзывы, в свою очередь, были честными, но доброжелательными.
Очень интересно, что с Настей Нестровой из Уфы мы общались по скайпу. Этот опыт можно использовать и на будущих семинарах.
Я приведу лишь свои, краткие отзывы на произведения семинаристов. И ещё отзывы Н. Дегтерева раз уж он не смог сам их сказать на семинаре. Впрочем, я уверен, что и другие руководители семинара ещё напишут свои впечатления и от мероприятия, и от работ участников.

Анастасия Нестерова, Уфа, рассказ «Выжженное сердце»
Д. Ермаков: «Очень хорошее впечатление от рассказа. Вспоминаются Сетон-Томсон, Бианки, Пришвин… Хороший язык, но иногда в художественную ткань попадают газетные фразы: «культурные злаки», «представляли угрозу» и др. Лиса думает очень уж по-человечески (например, она отличает охотников от браконьеров). Главное, что рассказ «Выжженное сердце» написан «горячим сердцем». Очень хорошо!»
Н. Дегтерев: «Конечно, по одному рассказу трудно судить обо всем творчестве автора. Но даже и на основе рассказа «Выжженное сердце» можно сделать кое-какие выводы. Анастасия, безусловно, интуитивно чувствует ритм прозы. При чтении ее рассказа не «спотыкаешься», речь льется плавно, у нее есть чувство ритма и чувство языка. Вместе с тем рассказ не лишен и некоторых ошибок, свойственных начинающим атворам. В частности, мир в рассказе показан глазами лисы или лисенка. В теории композиции это называется «точка видения». Но часто в эту «точку видения» врывается другая, совсем не свойственная главным героям. Например, человеческие изобретения лиса видит по-своему: «Уехали грохочущие на весь лес машины, нарушающие покой», но при этом отмечается, что люди «посадили культурные злаки» (откуда у лисы знания о культурных и некультурных злаках?). Таким мест довольно много. С одной стороны — прием остранения (по Шкловскому) — показ привычной реальности в непривычном ракурсе (глазами лисы и лисенка), с другой — в это «остраненное» описание врываются совершенно человеческие вещи: «никто не отменял законов пищевой цепи», «сбросил с себя чужерожный предмет» и т. д. Концовка рассказа, возможно, тоже слишком завышена, показана слишком по-человечески. Но все эти замечания не отменяют несомненный стилистический вкус автора. Думаю, что постепенно Анастасия начнет гораздо более тонко понимать механику прозы и избегать неточностей».

Анастасия Нестерова, 15 лет, 9 «А» класс МБОУ Лицей № 5 Кировского района, г. Уфа.
Выжженное сердце
Родной лес всегда был лучшим местом на свете. Так считала Лиса с самого детства и убедилась уже после, бегая на охоту и в другие края, если не могла поймать дичь у себя для своего Лисёнка. Ничто не могло сравниться с ним: ни редкий сосновый бор с подпирающими небеса лохматыми вершинами, мягким и ароматным хвойным ковром, на который падали тёплые солнечные лучи вперемешку с пропитанными свежим ветром шишками; ни трепещущие листьями берёзы, изредка дубы, липы и осины, растущие в тесном соседстве с кустарниками и чахлой травой, которой не доставало для жизни света. Её лес был другой. В нём уживались самые разные растения, и всем хватало места. С животными – то же. Конечно, никто не отменял законов пищевой цепи, но жизнь была тихой и счастливой даже для травоядных. Лиса не любила выбегать на поля с разнотравьем, где обитали мелкие грызуны, которые едва годились на перекус даже Лисёнку, и поэтому она не сильно расстроилась, когда землю вспахали и посадили культурные злаки. Уехали грохочущие на весь лес машины, нарушающие покой, и Лиса, встряхнув головой, как бы сбрасывая с себя нестерпимый, чуждый лесу шум, вернулась в своё укрытие. Она жила в норе под вывороченными корнями огромной осины, склонившейся над оврагом. В этом было огромное преимущество, по сравнению с жизнью в норе на равнине: осенью можно было сгрести опавшие листья и расстелить их нежной периной. Ей не на что было жаловаться даже тогда, когда за полями построили люди свои каменные дома, откуда несло дымом и едой, ведь она отправлялась на дальние поиски обеда нечасто и шумели люди слабо, в лесу и вовсе ничего не услышать. Людей боялись все, кроме Лисы. Они приходили в лес собирать ягоды, грибы и хворост, кто-то рубил деревья на дрова, и те стонали, шелестя кронами. Даже медведи и волки обходили людей и их тропки стороной. Охотники пришли с ружьями и кричащими покорно собаками. Лиса презирала их за то, что они убивали зверей самых разных, лишая её корма и собратьев, и представляли угрозу для её маленького Лисёнка, которому приходилось таиться в тёмной норе от опасности. Лиса была хитрее прочих и пряталась хорошо, зная лес лучше кого бы то ни было. Охотники приходили не поодиночке, принося зловещий рок. У каждого был на них стальной зуб, и при любой возможности они бы его показали. Но охотники не были такой уж бедой. Они часто возвращались без отобранных жизней, и Лиса спешила на речку отмыться от их запаха смерти и таскала в зубах Лисёнка, обожавшего плескаться в прохладной воде и бегать за стрекозами.
Лиса чутко спала, сытая и накрытая собственной гордостью – пушистым хвостом с белым кончиком, а Лисёнок ворочался в дальнем углу норы и натужно сопел, выбирая удобное местечко. Она заслышала крики сороки и гомон всех птиц, завыли волки, зарычали медведи, зашипели змеи, запищали мыши-полёвки, затопали олени и лоси, и она поняла: пришли браконьеры. Они были похожи на охотников, только шли напролом, истребляя всё и вся, стреляя, расставляя капканы и сети, пуская громадных и озлобленных собак. Несколько дней творилось это безумие, пока Лиса, вся в грязи, чтобы не сверкать рыжиной за километры, улеглась в известных ей по охотам местах с Лисёнком под горячим боком.
…Но не вечно было суждено Лисе нежиться и отдыхать, охлаждаясь в речной проточной воде с крупными валунами на дне, волнуясь за Лисёнка, оставленного в норе? Охотники пришли другие и наставили всюду ловушек, в которые попадали и куропатки, и зайцы, и волки, и пара лисов не сумела себя сберечь. Лиса старательно избегала пропахших человеком мест, но запахи надолго не задерживались, а люди меняли капканы и сети, забирая добычу и пряча их в незаметные уголки, так что не попасться было почти невозможно. Лиса старалась реже выводить Лисёнка на свежий воздух и учила быть внимательным и послушным, следовать за ней по пятам, не отставая и не выбегая с тропы. Но на реке Лисёнок забыл обо всём, вприпрыжку охотясь за стрекозами, зазывавшими его в чащу. Лиса бежала за ним и кричала, чтобы он остановился. Слишком поздно. Взметнулись зубья железных оков, обхвативших его левую переднюю лапу, надламывая хрупкую кость. Он взвыл, залаял, причитая и пытаясь вырваться из тисков гибели. Не вышло. Лиса, успокаивающе, ткнулась холодным носом ему в живот: мол, я рядом. Она была не голодна и продержалась бы пару дней, охраняя Лисёнка и ловя мелочь для него, которая водилась в изобилии вокруг. Но охотники пришли раньше, спустя несколько часов, заговорили на своём громком и неразборчивом языке, а Лиса шмыгнула в кусты и лежала там, не шевелясь и дожидаясь момента, чтобы внезапно броситься на них, когда Лисёнок будет освобождён. Охотники связали ему режущими верёвками лапы, натянули намордник и, прежде чем отпустить из капкана, обтянули полностью концами верёвок в висячий бессильно комок, который удобно было нести. Лиса поняла, что ему не вывернуться из узлов и петель, и кинулась на ногу державшего его охотника. Он выронил Лисёнка, Лиса подхватила его, намереваясь затеряться в лесу, но один из людей резким движением разрядил ружьё и стрельнул наугад, без прицела, задев Лисе лишь кожу опаляющей пулей, не затронув мышцы. От злости и безысходности она раскрыла пасть и с сожалением оставила скулящего Лисёнка на траве, забираясь под пень зализывать рану и, затем желая следовать за охотниками, чтобы иметь возможность вновь попробовать спасти Лисёнка. Он кричал надрывно и бился слабо, по-детски, и охотники смеялись, волоча порой по земле чертыхающееся тельце, не заботясь о нём, как хотя бы о мизерной ценности, обтирая мягкий мех, сбивая бока в кровь о камни и коряги. Она кралась за ними и думала, что это конец: обдерут на шкуру и не вспомнят. Ошиблась.
Один из охотников принёс его в полный ароматов дом. Там жили ещё люди, от одних пахло гарью и едой, от других – металлом и грязью, от третьих – молоком и пылью, от иных – коровами и травяным соком, только один охотник источал память о лесе и крови. Он обработал лапу Лисёнку больно и горячо и посадил на цепь в собачью будку, в которой давно никто не жил. Он налил в миску воды и оставил на земле куриные шкуры и кости, на которые Лисёнок даже не взглянул: это много хуже маминой добычи. Он заснул в будке на сухой траве, предприняв пару попыток к бегству, но тяжёлая цепь каждый раз тянула за шею, не пуская дальше метров двух от своего домика и гремя по вытоптанной траве и растресканной почве.
На следующий день охотник принёс свежего мяса с незнакомым запахом, и Лисёнок запрыгнул на него, припугивая неумелым оскалом и подражая матери, но он стукнул его несильно ладонью по лбу, и тот принялся за еду с осторожностью, обнюхивая и привыкая к новой странной пище. Затем он вылизался, и летней жарой его совсем разморило, так что он лежал под горячим солнцем, слыша кукареканье петуха и кудахтанье куриц в сарае, топот детских ног по огороду за домом и их высокие голоса, возню по дому одинокой женщины, ворошащих землю мужчин и подобные звуки из соседних домиков. Ветер приносил запах топящейся бани и свежескошенной травы. И даже, кажется, где-то вдалеке шумел лес, и выла одинокая лисица. Или волчица. Не разобрать в полудрёме.
Он очнулся от странного чувства: будто левую лапу стянули, запрятали в тугой кокон. Действительно, вся она была перемотана хлопковой повязкой, чтобы недавно сломанная кость могла правильно срастись. Лисёнок заскулил, катаясь по траве и хныча от боли при любом движении, носом поддевая непослушную ткань, чтобы сбросить с себя чужеродный предмет, но всё получалось как-то вяло и лениво, словно у него совсем не осталось сил. Он заснул снова, ощущая привкус лёгкой горечи на языке, и чем горче становилось, тем глубже он проваливался в небытие.
Солнце разрумянилось и садилось за далёкие серо-синие горы, когда Лисёнок отряхнулся и, подвыздоровевший и похорошевший за многочасовой почти беспросветный сон, выпустил едва обозначившиеся клыки, поднимая шерсть дыбом и прижимая за миг до этого по привычке навострённые ушки: перед ним стоял не сильный охотник, а крошечный человек, чуть больше его самого. Он разглядывал его с любопытством и, заметив, что он сидел, неуклюже плюхнулся рядом, взмыв пыль вверх. Чихнул и звонко рассмеялся, хватая метающийся из стороны в сторону хвост Лисёнка. Он забил им сильнее и отскочил подальше. Малыш, повизгивая от радости, как щенок, пополз к Лисёнку, который растянул цепь на полную длину, лишь бы не находиться рядом с этим безоружным и глупым человечком. Охотник мог и сдачи дать за то, что укусишь, лапу ему сломал, и его мозолистые руки сами по себе сильные, ими он мог и скрутить всего лисёнка в жгут, если бы лишь захотел. А этот только и старался утянуть за любимый и бесценный для всех уважающих себя лисов хвост, развеселяясь от грозного шипенья Лисёнка, удававшегося ему плохо. Он мало чему научился у Лисы, поскольку был совсем крохой и непоседой. И, оглядываясь в поисках помощи, пристукнул его по голове здоровой лапой, не выпуская когтей, и оттолкнул от себя, не заваливая на спину, как учила мама-лисица, потому что не сумел бы совершить большее с тяжёлым неловким бестолковым телом. Ребёнок залился плачем, и Лисёнок взвыл, не в силах терпеть этот ужасный крик. Прибежал откуда-то запыхавшийся охотник, взял человечка на руки и исчез в доме, где тот замолчал, а Лисёнок забился в будку и, накрывшись хвостом, слушал, как кричит в гневе охотник и вздыхает женщина.
На рассвете пришёл охотник, и Лисёнок сжался весь, но он только прошептал непонятно, по-своему «рж» и заспешил по делам. Он привык к тому, что охотник стал приходить к нему каждый день и, если поддавшийся уловке приручения взрослеющий Лисёнок подходил сам и тёрся о колено, говорил ласково: «Рж» и приносил вкусной еды. Лисёнок это понял сразу и даже давался гладиться, а когда приходили чужие, заливался старательным лаем, предупреждая об опасности. Но только охотнику разрешалось к нему приближаться, на других он шипела, и маленький человек тоже больше не подходил к нему, его теперь держали в доме. Чужие иногда приходили вместе с охотником, это значило, что они пока свои и лаять не нужно. Они всегда смотрели на Лисёнка с восхищением, и охотник говорил своё «рж», чтобы он завыл и получил за это ласку и отменной пищи. Так было всё лето, и все думали, что Лисёнку здесь хорошо. Даже Лисёнок позволил себе в это поверить, хотя бы в светлое время суток.
Но ночами к нему прибегала Лиса и грызла прочный кожаный ошейник, и никто не заметил, когда он успел сбежать с ней через дыру под воротами в родной лес. Его возвращение также осталось незамеченным, он просто влился в свободную дикую жизнь, по которой безмерно скучал. Задремал под сенью счастливо шумящей ветерком в листьях осины, рядом с Лисой. Охотники приходили в лес ещё, вместе с его охотником, но он прятался в норе, где в углу валялась изодранная повязка, которую Лиса сумела стащить. Лапа зажила, но всё равно была кривоватой и более слабой, нежели вторая. Но охотиться это не мешало, а лишь подстёгивало азарт и желание показать ловкость и скорость. Он ведь сильно подрос, и Лиса брала его с собой на охоту, что было большим поводом для гордости.
Осень выдалась на редкость жаркой. Лес весь горел всполохами красно-жёлтых цветов: листьев деревьев; костров охотников, которые иногда готовили дичь прямо здесь; рыжим мехом Лисы и не Лисёнка уже, но ещё и не Лиса. Но так легко было переступить грань между природным пламенем и человеком созданным пожаром. От углей вечером загорелась трава, перекидывая огонь на деревья и кусты. Всё светилось в тёмной ночи с мерцающими звёздами, и звери замирали в бессмысленных укрытиях или бежали прочь. Но Лиса была умнее и сразу бросилась к дому охотника вместе с Лисёнком и подтолкнула его к двери. Он ничего не понимал, а Лиса завыла и бросилась прочь, преграждая обратный путь просунувшейся под ворота морде. Охотник выскочил на порог и узнал своего Рж, как он привык его звать, по чуть хромой лапе и его скуленью. Лисёнок вцепился зубами в штанину и потащил за собой, протяжно взывая о помощи. Охотник, ничего не понимая, поспешил с ним в скошенное поле с торчащими обрезанными стеблями колосьев и, не доходя до границы леса, с ужасом увидел всеохватывающее пламя. Он побежал обратно в дом, зовя Лисёнка за собой и укрывая в доме, а Лиса, растерянно мигая и поражаясь бесчувственности охотника, который решил просто отсидеться под защитой от огня, перебежала поле, выбиваясь из сил, переплыла природную преграду горячей смерти – реку и затаилась в ближайшем берёзовом редколесье, дожидаясь, пока дожди погасят пожар.
…Она пришла обратно с первым и чистым снегопадом, выпавшим совсем рано. В беспросветные ливни не хотелось и носа показывать из новой норы на возвышении, чтобы вода не заполняла её холодными струями и всяким сором. Было пасмурно, и снега навалило по самые уши, но даже это не скрыло огромное пепелище с бессчётным количеством обугленных ветвей и стволов. Лиса, не глядя на жалкие остатки родной зелени, ставшей теперь чернотой, в предрассветной тишине и тьме семенила к дому охотника, где хотела найти своего Лисёнка. Она не знала, что ее ждет, но наделась, что он в безопасности, она не знала, что охотник вызвал МЧС, поднял охотников, и все вместе отстояли деревню… Она была зверем, и в том нет ничьей вины и упрёка, что поступки её были животные, хотя и на часть человеческие. Пора было искать новый лес, пока старый остался выжженным в сердце навечно. Лиса проползла во двор, вырыв в рыхлом, шелестящем и будто нашёптывающем счастливые грёзы снеге проход под воротами, вмиг разорвала ошейник на Ли́се, и они вместе ушли прочь, как всегда неделимые. Они никому ничем не обязаны, и здесь их больше ничего не держит. Теперь легче бороться с жестоким миром, когда не связывает чувство долга с кем-либо. Они квиты, и, если честно, охотник им ещё многим обязан, но это не в их правилах напоминать кому-то о задолженной услуге. Лисы – честные хитрые благородные умные существа. И не каждый может это понять, хотя так просто. Если, конечно, у Ли́са не обглоданный пламенем кусочек жизни в груди, который рассыпается на части. И таким его сделал не огонь леса, а испепеляющее прикосновение человека, не умеющего обращаться с хрупким Лисьим нутром. Их выжженные сердца бьются в такт друг другу и не попадают в ритм чуждых человеческих сердец, от которых будут бежать до конца света: через горы, моря и ущелья. Но можно начать с реки. Рубикон перейдён. Впереди – новая светлая жизнь и другая судьба. И напомнит о прошлом только ноющая в непогоду лапа.
 

Россия. Вологда. Белов (краткий обзор Беловских чтений 2017 года)

Россия. Вологда. Белов
(краткий обзор Беловских чтений 2017 года)

23 – 25 октября в Вологде состоялись IV Всероссийские Беловские чтения «Белов. Вологда. Россия».
Я остановлюсь более подробно на семинаре молодых авторов в рамках чтений. О других моментах чтений, участником или свидетелем которых был, скажу кратко.

1. Моменты чтений

Собственно, начались-то «чтения» неделей раньше с «Малых Беловских чтений» - это «дискуссионные площадки» в школах, подведения итогов конкурсов и другие мероприятия. К сожалению, я не участвовал в малых Беловских чтениях, поэтому ничего не могу сказать о них, кроме того, что дело, конечно, нужное – рассказывать детям о Василии Белове, народной культуре и т. д.

Да и «большие» чтения начались раньше их официального открытия.
22 октября в Областной библиотеке состоялся творческий вечер режиссёра и актёра (сам себя он называет «музейным работником», т. к. создал и содержит музей Сергея Есенина в Москве) Сергея Никоненко.
Заслуженный артист России был и прост, и артистичен. Он рассказывал о работе над фильмом «Целуются зори», о знакомстве с Василием Беловым и другими вологодскими писателями, читал стихи Есенина.
Замечательный вечер получился! Он как бы и задал настроение на все остальные дни чтений.

23 октября из официальных мероприятий я побывал лишь на юбилейном вечере, посвященном 85-летию В. И. Белова в областном драматическом театре. В целом – хороший вечер, не затянутый, ёмкий, душевный (были некоторые шероховатости, которые, наверное, неизбежны во всяком большом деле).
В этот же день, до юбилейного вечера, состоялось награждение победителей Всероссийского конкурса современной прозы имени В. И. Белова «Всё впереди». Я от души поздравляю лауреатов конкурса. Очень рад, что эту награду получили Николай Иванов (Москва), Сергей Багров (Вологда), Владимир Воробьёв (Измаил, Украина). Особо хочу отметить Юрия Лунина из Подмосковья (он разделили с Н. Ивановым 2-е место, а 1-е не присуждалось). Я уже был знаком и лично с ним, и с его произведениями, которые мне очень понравились. Прочитав же присланный на конкурс имени В. И. Белова рассказ «Три века русской поэзии», я с полной ответственностью заявляю – в нашу литературу пришёл большой писатель. Настоятельно рекомендую читателям обратить внимание на это имя.

И ещё одно важное событие, в котором мне удалось принять участие 24 октября – круглый стол «Русская деревня глазами современников». Очень рад, что в этом «круглом столе» помимо крупных учёных, политиков, писателей приняли участие и практики сельского хозяйства – Олег Владимирович Разживин, председатель СХПК «Новленский» и Александр Анатольевич Механиков, руководитель крестьянско-фермерского хозяйства. Так сказали мужики, что все сидели и слушали, затаив дыхание. А при подведении итогов круглого стола, заместитель губернатора Е. А. Богомазов в первую очередь сказал о том, что нужно поддерживать действующие сельхозпредприятия, потому что на них и держится сельская жизнь.

(продолжение следует)

Русская деревня глазами современников

Круглый стол "Русская деревня глазами современников" состоялся в Вологде в рамках Всероссийских Беловских чтений. Далее цитата со с траницы "Культинфо":
"25 октября в рамках IV Всероссийских Беловских чтений «Белов. Вологда. Россия» состоялся круглый стол на тему «Русская деревня глазами современников», сообщает официальный сайт Правительства Вологодской области.

Тематика мероприятия объединила представителей разных сфер деятельности: работников органов региональной государственной власти, глав муниципалитетов, деятелей науки и культуры, специалистов образования и здравоохранения, руководителей сельхозпредприятий.
В ходе дискуссии затрагивались актуальные вопросы развития современного села: важность сохранения традиций, развитие аграрного производства и фермерских хозяйств, значимость и роль социальной сферы и проблемы кадрового обеспечения на селе, трудности и возможности функционирования местного самоуправления".

Подробный рассказ о Беловских чтениях - это конференции, семинары, встречи с писателями - ещё впереди - а пока видеозапись круглого стола по проблем русской деревни.

https://vk.com/video-112506614_456239036?list=48cef7f7546971b517

Белозерск в кадре (о фестивале социального документального кино «Человек в кадре» памяти В. М. Шукшина в городе Белозерске)

БЕЛОЗЕРСК В КАДРЕ


1.
12 октября, в день рождения одного из самых любимых моих поэтов Сергея Чухина, я еду в Белозерск… За окном автобуса промозгло-дождливая и всё же – золотая – осень…
Снова в Белозерск – спасибо тем, кто приглашает меня уже третий год подряд: районной библиотеке, а в этом году и управлению культуры и организаторам фестиваля документального кино памяти Василия Шукшина «Человек в кадре».
Да, в этом году фестиваль впервые проходит осенью, и я впервые его участник. Нет, я не снял документальный фильм. Но ведь и Шукшин не только фильмы снимал, но и писал, рассказы, повести, пьесы, романы.
Как ни крути, а прежде чем человек попадёт в кадр, он должен попасть на лист бумаги, быть осмыслен в слове…
Шукшин удивительным образом  совместил всё – он писал, снимал, играл… Этим он снижал степень синтетичности кино, где за каждый участок работы отвечает отдельный человек или несколько людей (режиссёр должен бы всё контролировать и сводить к нужному ему итогу, но – всегда ли это получается?)…
Так думал я, глядя в заоконную дождливую осень. В Череповце была пересадка, так что череповецкий дождик встряхнул меня от автобусной полудрёмы.
Но снова автобус. Мокро-жёлтые придорожные перелески, серые поля, нахохлившиеся деревеньки…

2.
Милый Белозерск встречает меня дождевой моросью, тихими, почти безлюдными, улицами…  С Татьяной Александровной Шеверёвой, заведующей районной библиотекой, мы идём мимо крепостного вала, мимо уже знакомых мне невысоких домов, мимо часовни. За спиной у меня сумка-рюкзак, полная книг. Нынешний год выдался для меня «урожайным» – четыре книги (да и не маленькими по нынешним временам тиражами) изданы.
Идём мимо старинных купеческих особняков. Библиотека тоже в  особняке…
В Белозерске всё рядом, и, пожалуй, я дольше писал эти строчки, чем шли мы от автовокзала до этой, ставшей для меня очень знакомой, близкой библиотеки. И люди здесь работают  уже хорошо знакомые, как Людмила Леонидовна Чеботарёва, с которой переписываемся в интернете с прошлого моего визита. Она-то и обратила моё внимание на талантливую девочку, ученицу педагогического колледжа Катю Комарову (жаль, что не решилась Катя поучаствовать в семинаре молодых авторов, но рассказы её я публиковал в газете «Маяк»)…
В этот день я встретился с читателями в библиотеке – студентами педколледжа, которые и прочитали мои рассказы, и задавали интересные вопросы.  Очень интересно и приятно беседовать с думающей молодёжью. Были и совсем взрослые читатели, среди которых те, кто, оказывается, давно и пристально следит за моей работой – это и приятно и ответственно…
Вечером этого же дня я участвовал в открытии кинофестиваля. Со сцены замечательного Белозерского Дома культуры (старое и красивое кирпичное здание с современной «начинкой»)  говорил о том, что как вспыхнул в 1973 году на Белозерской земле «костёр калины красной», так и гореть ему уже всегда пока живы русский язык и русское слово…
Ночевал я  привычной уже для меня, простой и удобной гостинице «Русь»…
О жесть подоконника колотил дождь. Я пил чай, читал, просто думал…
Как сказал Сергей Чухин, которому в тот день исполнилось бы 72 года: «Хорошо, коль есть о чём подумать,// Это ведь не каждому дано»…

3.
Утром я прошёлся по улице имени поэта Сергея Орлова. Поднялся на крепостной вал, снова увидел город и озеро… Есть места, которые подпитывают силой – одно из них здесь, на Белозерском валу…
Затем в Доме культуры была моя встреча со зрителями… Зрителями, вернее – собеседниками, оказались ребята из самодеятельного театра «Свеча». Читающая, думающая молодёжь – это замечательно. Я рад, что состоялся этот разговор…
Я говорил о Шукшине и Белове. На экран была выведена та самая фотография Игоря Гневашева, сделанная во время съёмок «Калины красной». Два великих русских человека смотрели на нас, будто спрашивая – ну, что, как вы там?..
У меня уже был написан небольшой комментарий к этой фотографии, но я не стал его пересказывать… Каждый раз, выступая, я лишь примерно знаю о чём буду говорить, общее направление…
Говорил, кроме всего, о двух взглядах на «государство» и «свободу», волю…
Шукшин идеализировал  Степана Разина, именно его считая чуть ли не главным выразителем русского характера.  Стремление к свободе, воле, воле-вольной – черта многих героев Василия Шукшина (вспомните хоть Алёшу Бесковойного, которому надо было в субботу топить баню и париться – и всё тут!). И роман, по которому был бы сделан  сценарий для фильма, называется «Я пришёл дать вам волю»…
Да, Стенька Разин выразитель русского характера. Но не единственный. Русский характер выражает, например, и Сергий Радонежский. И простой крестьянин, тот самый Микула Селянинович, в котомице которого умещалась вся тяга земная, и которую никто кроме него и поднять не мог… А ведь если приблизить Микулу до нашего времени – это, пожалуй, и будет Иван Африканович Дрынов, да – уже ослабленный «цивилизацией», водкой, разладом, но всё тот же пахарь, вечный пахарь… А Стенька, что ж – ему своя шейка копейка, а и чужая голова – алтын. Бросил он мужиков, когда прижали его царские воеводы, бежал с казаками на Дон, а по Волге плыли плоты с виселицами, а на них – мужики-крестьяне, которым «гулёвый атаман» волю дал.
Казалось бы принципиально разный тип героев  Белова и Шукшина. И это, казалось бы, от разного взгляда на русскую историю и русский народ…
Смотрят они на нас с фотографии из того дня, когда Белов приехал по приглашению Шукшина на съёмки фильма, сели у той поленницы…
Василий Шукшин – скуластый, с явной примесью восточной крови, с короткой стрижкой. Белов – с бородкой, со стрижкой на косой пробор, внешность чисто русская, сохранившаяся на Русском Севере, далёком от «внешних влияний». Оба в кожаных куртках, оба молодые и сильные мужской и творческой силой. У обоих под «кожанами» светлые рубашки. На Шукшине знаменитые сапоги, на Белове что-то похожее на сандалии (видны застёжки).
Наверное, Шукшину хотелось показать тёзке свою работу, дать почувствовать атмосферу съёмок. Известно, что он подталкивал Белова к кино (и в творческом багаже Василия Ивановича будут сценарии, будут фильмы по его произведениям). Но, вообще-то, Белов считал кино «искусством синтетическим», недолговечным и, в свою очередь, призывал Василия Макаровича полностью отдаться литературе…
«Спор» этот так и остался неразрешённым…
Уже через год не станет Василия Макаровича. Василий Иванович через годы, под конец жизни, напишет биографическую повесть о Шукшине «Тяжесть креста»…
Вот что писал Белов: «Эта рукопись была бы написана лет двадцать назад, если б не одно обстоятельство, для читателя, если таковой будет, вряд ли это обстоятельство будет интересно, и всё-таки я должен объяснить. Почему я так долго не осмеливался браться за шукшинскую тему? Дело в том, что я как-то стеснялся откровенно рассказать о наших отношениях с Василием Макаровичем, поскольку многие эпизоды его судьбы до смешного схожи с моими. Впрочем, смешного в этом сходстве мало… Оно скорее страшно. Разница в нашем возрасте невелика. Его отец расстрелян во время раскулачивания, мой погиб на войне. Велика ли тут разница? Одни ненавистники нашего государства подчёркивают разницу в потерях военной поры с потерями предыдущих периодов. Для меня в этих потерях особой разницы нет. Гражданская война и троцкистская коллективизация ничуть не дешевле обошлись русским, чем наши жертвы во время Великой Отечественной…»
Вот что писал Василий Иванович Белов через двадцать с лишним лет после того дня, когда на съёмках бессмертной «Калины красной», у поленницы берёзовых, пьяняще пахнущих дров сфотографировались два великих человека, два заступника и два страдальца за русский народ – Василий Шукшин и Василий Белов.
Ну, а что же их «разность» понимания русского характера? А нет никакой разности! Ведь Егором Прокудиным Шукшин вернулся от «гулёвого атамана» к Микуле Селяниновичу… «Ишь, Стенька Разин выискался!» - говорил о нём отец Любы Байкаловой. «Никем не могу быть – только вором!» - сам Егор похвалялся… Но что он никакой не вор знал  полуинтеллигент, обаятельный мерзавец Губошлёп: «Он человеком никогда не был. Он мужик. А мужиков на Руси много…» А  заканчивается (не фильм, а киноповесть «Калина красная») словами (не точно цитирую): «и лежал он, русский крестьянин, на родном поле, вблизи родной деревни…»  Не вор, не атаман – русский крестьянин…
И случилось всё это на Белозерской земле. Навсегда теперь имя Василия Шукшина здесь – своё, родное…

4.
Что ж, надо и о фестивале сказать… Кстати, почему фестиваль документального кино, ведь Шукшин не снимал документальных фильмов? Сам себе отвечу: в его фильмах много эпизодов с непрофессиональными актёрами – это во-первых. А во-вторых – и в самой художественности своих фильмов Шукшин достигал такого уровня правды, что фильмы эти становились самой жизнью, и зритель проживал и проживает их как саму жизнь.
Из фестивальных фильмов назову лишь те, которые мне действительно понравились (добавлю – я не специалист в кино, моё мнение – это только моё мнение, на уровне «нравится – не нравится», к тому же я посмотрел не все представленные на фестивале фильмы). Мне понравились фильмы: «И всего лишь три струны» (Сергей Головецкий, г. Москва), «Хозяйка автобуса» (Виктор Стародубцев, Красноярский край), «Когда тебе горько» (Геннадий Шеваров, Екатеринбург)… Местные авторы, конечно, менее профессиональны, но их работы интересны именно тем, что рассказывают о своём, близком, родном, а герои фильмов могут быть прямо здесь, в зале…
О самом фестивале. Нынешний уже седьмой. Замах семь лет назад сделан был мощный. Автором идеи фестиваля и по сей день одним из его организаторов является журналистка Татьяна Гаврилова. Фестиваль поддерживают местные и областные власти (новое кинооборудование в Доме культуры – это очень хорошо). Но, то ли власти мало поддерживают, то ли подустали те, кто непосредственно тянут на себе фестиваль… Всё бы хорошо… Но – полупустой зал даже на открытии, с десяток зрителей на просмотрах фильмов. Но – отсутствие большинства заявленных в афише фестиваля гостей и участников…
Это ведь видят все причастные к фестивалю, и все понимают, что не так должно быть, как ни убеждай себя, мол, пришли те, кому интересно. Почему не интересно остальным? Ведь в небольшом городе не часто случаются культурные события Всероссийского масштаба… Плохо информированы люди? Или что-то ещё? Вот тут бы и разобраться… Или, действительно – не интересно? Тогда давайте думать, как заинтересовать. Больше рассказывать о будущих гостях фестиваля, работать со школьниками, пенсионерами, повторюсь: готовить их к фестивалю заранее. Включить и «административный ресурс» - тут, думаю, чиновников учить не надо, они умеют это делать. Приведу лишь один пример: губернатор Ульяновской области Сергей Морозов (я был в Ульяновске этим летом по приглашению областной библиотеки) любит читать. Как результат – любят читать и не стесняются говорить об этом его заместители и заместители заместителей, в области проводится множество литературных собраний, семинаров, вручения Всероссийских и областных литературных премий. Я был поражён, когда губернатор сам представлял лауреатов премии имени Гончарова и давал характеристику их творчеству…  
Наверное, не хватает для развития фестиваля и денег (их всегда не хватает) – надо искать, но заинтересовывать фестивалем влиятельных и состоятельных людей.  
Надо вести работу по подготовке и проведению фестиваля постоянно. Уже сейчас думать, кого пригласить на следующий год, и приглашать… Может, установить какие-то связи с организаторами Шукшинских чтений на Алтае?
Хорошо, что в фестивале могут принимать (и принимают) участие, как профессиональные авторы, так и любители. Хорошо бы, чтобы была и возможность общения этих профессионалов и любителей, неформального разговора, учёбы. Может, пригласить кого-то из режиссёров не только с показом фильма и выступлением перед публикой, но и с мастер-классом? А то, если приезжают известные люди, профессионалы высокого уровня на фестиваль – так только выступают и тут же и уезжают, общения практически нет. Здорово, что приезжал в этом году народный артист Юрий Назаров, но если бы, например, он мог встретиться отдельно с ребятами из театра «Свеча», какой урок мог бы быть им на всю жизнь! Конечно, для того чтобы люди оставались на 2 – 3 дня и работали, бюджет фестиваля должен быть больше, чем сегодня. Надо искать, надо заинтересовывать фестивалем влиятельных и состоятельных людей.  
И всё же – фестиваль состоялся. Уже в седьмой раз! Потенциал огромный! Ничего не надо придумывать – всё есть. Шукшин действительно был здесь, снимал свой великий фильм, мечтал вернуться сюда. Шукшина любит и помнит русский народ. Имя его привлекает и привлечёт ещё многих и многих. Так что – верю, что фестиваль «Человек в кадре»  будет жить и развиваться. Готов и сам помогать фестивалю – участием, приглашением гостей, написанием и публикацией вот этого очерка…

… И ещё была ночь в гостинице «Русь».  На следующее утро я с надеждой выглянул в окно. Был Покров, и хотелось, чтобы выпал снег, но моросил всё тот же дождь.
Я ещё поучаствовал в работе творческой площадки «Литературные юбилее 2017 года» в районной библиотеке. Ещё раз  испытал на себе гостеприимство и хлебосольство белозёр. Пироги и варенья были очень вкусные!
И вновь я прощался с Белозерском и его замечательными жителями. Шёл к автовокзалу и думал: вот нашёлся бы человек, который снял бы фильм об этом фестивале, о его людях, о тех, кто его задумал и ежегодно проводит, о библиотекарях и работниках Дома культуры … И назвал бы: «Белозерск в кадре»…
Дождик, шуршал по капюшону куртки: «Вернёшься, вернёшься…»   Хорошо бы вернуться…
12 – 22 октября, 2017 года.
Вологда – Белозерск – Вологда.
>

Новости
14.08.2018

Не стало Владимира Бонч-Бруевича.

Как много лет написал Андрей Вознесенский, не до муз этим летом кромешным - в доме смерти одна за другой...
13.08.2018

Всероссийский фестиваль Z.ФЕСТ. ПОЭZИЯ.

17-19 августа в крымском селе Поповка состоится уникальный фестиваль музыки, спорта и саморазвития Z.ФЕСТ. Он станет многогранным пространством для самореализации, общения и творчества более пяти тысяч человек.

Все новости

Книга недели
Русский вечер:

Русский вечер:

Нина Соротокина.
Русский вечер:
Роман, повести, рассказы. –
М.: ИПО «У Никитских ворот», 2018. –
368 с. – 500 экз.
В следующих номерах
Колумнисты ЛГ
Акоев Владимир

«Толстяк», уходи!

Ядерное оружие против мирных людей использовали дважды в истории. Первый раз – 6...

Макаров Анатолий

Игра и танки

У нас есть немало любителей язвить по поводу всякого проявления общественного со...